Шестеро сынков больших людей привыкли считать себя богами. Капитан ГРУ напомнил им, что у богов тоже бывает кровь.
В этом городе многое решалось не законом, а звонком из правильного кабинета. Одним открывали двери, другим закрывали рты. У одних были фамилии, машины и охрана; у других — только страх, справки из больницы и надежда, что кто-нибудь все-таки услышит. Осенью 1988 года эта надежда почти умерла.
Они решили, что перед ними была всего лишь студентка консерватории: тонкая, доверчивая девочка с пальцами пианистки и голосом, который почти всегда звучал тише ее музыки. Она играла Шопена так, что старые профессора отворачивались к окнам, пряча мокрые глаза. Для них же она была никем: дочь школьной учительницы и шахтера, погибшего под землей, человек без фамилии, без крыши, без права на защиту.
Они не знали, что у этой девочки есть брат. Не знали, что Дмитрий Ковалев три года прожил в афганских горах, где каждый камень мог выстрелить, а каждая тень могла оказаться последней. Не знали, что тишина в его глазах появилась не от равнодушия, а от того, что он видел ад слишком близко и вернулся оттуда живым. Они думали, что сломали ей только пальцы. На самом деле они разбудили человека, которого лучше было оставить в прошлом.
Их сила всегда была чужой: кабинеты отцов, закрытые телефоны, черные машины, фамилии на дверях. Они привыкли к тому, что за ними убирают любые следы, а чужая боль растворяется в протоколах с формулировкой «нет состава». Поэтому они не боялись памяти. Не боялись свидетелей. Не боялись даже собственных голосов на пленке. В их мире наказание существовало только для тех, у кого не было доступа к правильному кабинету.
Ноябрь 1988 года встретил Ленинград мокрым снегом и свинцовым небом. Поезд из Ташкента пришел на Московский вокзал в семь утра. Дмитрий спрыгнул на перрон первым, будто и здесь, в мирном городе, нужно было успеть занять удобную позицию. Ему было двадцать восемь. Под старым бушлатом лежал орден Красной Звезды, в вещмешке — дефицитные духи «Клима» и белый платок с вышивкой. Все это он вез Маше, младшей сестре, которой недавно исполнилось двадцать.
Маша писала ему каждую неделю. Писала о консерватории, о классах с холодными подоконниками, о Шопене, о мальчике с параллельного курса, который приносил ей ноты и краснел, когда она благодарила. Эти письма Дмитрий перечитывал в землянках, пока над головой свистели пули, а трассеры прочерчивали ночь, как огненные струны. Он не сообщил о приезде. Хотел войти неожиданно, увидеть, как она бросится к нему, засмеется, прижмет к груди его подарки.
После Афганистана мирный вокзал казался ему почти неправдоподобным. Люди ругались из-за чемоданов, торговки выкрикивали про пирожки, проводницы хлопали дверями, и никто не падал на землю от хлопка где-то рядом. Дмитрий ловил себя на том, что все равно проверяет крыши, окна, просветы между вагонами. Война не уходила вместе с поездом. Она просто становилась тише и ждала случая напомнить о себе.
Дом на Васильевском острове пах сыростью подъезда, старой краской и чужими ужинами. Дмитрий взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени. Радость билась в груди так сильно, что на мгновение он почти забыл войну. Но у двери квартиры остановился. Не разум остановил — чутье. То самое, афганское, звериное. За дверью стояла тишина. Не обычная утренняя тишина, а тяжелая, густая, как затянувшийся дым после взрыва.
Он позвонил. Долго никто не открывал. Потом замок щелкнул, и на пороге появилась мать. Дмитрий не сразу узнал ее. За два года она будто прожила чужую старость: лицо стало серым, глаза погасли, руки дрожали так, словно в них еще держался мороз. «Дима», — прошептала она. Не бросилась к нему, не обняла. Просто отступила в сторону, впуская сына в квартиру, где пахло лекарствами, остывшим чаем и тем сладковатым, тошным запахом, который не спутать ни с чем, — запахом горя.
«Где Маша?» — спросил он. Мать только кивнула на закрытую дверь…
