А потом заболела бабушка, Валентина Григорьевна слегла, и Марина, бросив недоученный техникум, вернулась в родное село ходить за старухой. И осталась, и схоронила, и приняла дом, погреб, двух старых коров, да поредевшее хозяйство, как принимают тяжелое, но родное наследство. Андрей поехал за ней в село нехотя.
Городскому парню деревня была не по нутру, он все говорил, что тут они пропадут, что надо продавать бабкину развалюху и уезжать обратно, к людям, к деньгам. Но Марина впервые в жизни поступила по-бабкиному, твердо. «Это мой дом, — сказала она. — Тут я родилась и выросла, тут будет расти наша дочь, а деньги я сама заработаю, вот увидишь».
К тому времени уже была Катя, родилась в первую же весну их деревенской жизни, крепенькая, светловолосая, вся в мать. И Марина, глядя на дочку, вдруг поняла бабушкину правду до самого дна. Земля прокормит, скотина прокормит, надо только не лениться и не бояться.
Она начала с малого, отремонтировала старый погреб, вычистила, побелила. Купила еще двух коров, Белянку и Дымку, заняв денег у бабкиной подруги и отдав потом до копейки. Завела коз, и была среди них взрослая коза Майка, уже окотившаяся весной.
Та давала столько молока, что хватало и Кате в кашу, и на сыр. Марина вспомнила все, чему учила бабка, а чего не знала, вычитала, выспросила, выучила заново. Первая зима без бабушки была тяжелой, денег почти не было, дров едва хватало, Катя болела, простужалась, и Марина ночами не спала, то к дочери вскочит, то к скотине.
Андрей в ту зиму почти не помогал, сидел, злился, попрекал, что она их всех в этой глуши сгноит, а Марина, стиснув зубы, доила, топила, варила, крутила и не сдавалась. Ей самой порой хотелось все бросить, продать хозяйство, уехать, но всякий раз, спускаясь в холодный погреб, она видела бабкины дощечки, бабкин гнет, бабкины круги и слышала, будто наяву: «Не бросай землю, Мариночка, земля не предаст». Первый ее сыр вышел неказистый, пересолила, передержала, корка потрескалась, она чуть не расплакалась над ним, но не выбросила, съели сами и даже так он был вкуснее магазинного.
Второй вышел лучше, третий совсем хорош, к весне Марина наловчилась, и когда сошел снег и открылась районная ярмарка, она повезла туда первую свою партию, с замиранием сердца, не веря, что кто-то это купит. Купили, еще как купили, люди истосковались по-настоящему, живому, незаводскому, и Маринин сыр расхватали за час. Одна старушка, попробовав, всплеснула руками:
— Милая, да это ж как у моей матери в деревне было, забытый вкус.
И заказала еще. Марина возвращалась домой в тот день с пустыми бидонами и полным кошельком, и слезы у нее текли по щекам, но уже не горькие, а счастливые. Она поняла, получилось.
Бабкина наука не пропала, земля прокормила. Сначала простой, свежий, творожный, рассольного типа, который и делать недолго, и есть можно сразу. Потом научилась выдержке, стала оставлять круги под гнет, солить, обмывать рассолом, держать в погребе неделями.
Появилась у нее качотта, нежная, с тонкой корочкой. Появился твердый зернистый сыр к чаю. Появился мягкий, с плесенью, который поначалу выходил комом, а потом стал получаться такой, что городские, распробовав, заказывали еще.
Слух пошел по округе. Сначала брали свои, местные, потом из соседних сел. Потом Марина стала возить сыр на районную ярмарку по субботам, и там у ее прилавка всегда была очередь.
А там и городские подтянулись. Лариса, что работала в центре услуг в райцентре и жила по соседству с рынком, познакомила Марину с одной кафешницей из области, и та стала брать сыр на реализацию в маленькое кафе, где подавали фермерские тарелки под белое вино. Оттуда пошли заказы уже в саму область, в город.
Люди узнавали, что где-то у реки есть баба, что делает настоящий сыр, и просили привезти, передать, отправить. Марина работала как проклятая. Вставала в четыре, доила, кормила, чистила, ставила молоко, крутила, солила, мыла формы, спускалась в погреб, поднималась, кормила Катю, снова доила.
Руки у нее огрубели, спина ныла, но впервые в жизни она чувствовала под собой твердую землю. Дом был полон, погреб был полон, как завещала бабка, и денег хватало не только, чтоб не голодать, а чтоб отложить, чтоб Кате купить и платьицы, и книжки, и сапожки на зиму. А Андрей за это время не переменился к лучшему, наоборот, пока жена поднимала хозяйство, он все больше отходил в сторону.
То он искал работу в райцентре и пропадал там целыми днями, то договаривался о поставках и возвращался под хмельком. Он не любил ни коров, ни коз, ни сыра, брезговал даже, морщился от запаха погреба. Он тяготился деревней, тяготился женой, что пахла молоком и вечно была занята, тяготился дочерью, что тянулась к нему, а он отмахивался.
Марина видела это и не видела. Так уж устроен человек, то, что больно, он до последнего отодвигает от глаз. Она говорила себе, что Андрей просто не создан для села, что мужику тяжело, когда баба зарабатывает больше, что это пройдет, стерпится, слюбится.
Она латала эту трещину, как могла, и лаской, и терпением, и молчанием, и не заметила, как трещина стала пропастью. А ведь знаки были, были, да она их не читала. Андрей стал уезжать в райцентр все чаще и возвращаться все позже.
От него стало пахнуть чужими духами. Марина чувствовала этот запах, но гнала от себя страшную мысль, говорила себе, что показалось. Он завел второй телефон для работы и прятал его, отходил в сторону, когда звонили.
Он перестал носить обручальное кольцо, сказал, натирает, когда с инструментом работаешь. И Марина поверила, хотя никакой работы с инструментом у него давно не было. Однажды она увидела его в райцентре с каким-то холеным городским мужчиной: они сидели в пивной у автостанции, о чем-то толковали, и городской что-то показывал Андрею на бумажке.
Марина тогда только удивилась мельком, с кем это он, и забыла. Ей в голову не пришло, что это Виктор, что в тот самый час решалась судьба ее дома, что за кружкой пива уже плелась паутина, в которую ее собирались поймать. Еще был случай, за месяц до беды.
Марина застала Андрея в спальне, у комода. Он рылся в нижнем ящике, где лежала синяя папка с документами. Увидев жену, он вздрогнул, задвинул ящик, сказал: «Да вот, паспорт свой искал, срок годности глянуть».
Марина и тут не заподозрила ничего. Паспорт так паспорт. Она давно привыкла верить мужу на слово, как учила не верить бабка, а она все равно верила.
Потому что легче верить, чем видеть. Потому что страшно признать, что человек, с которым ты делишь постель и растишь дочь, замышляет против тебя недоброе. Ум прячется от такой правды до последнего, а потом эта правда бьет наотмашь…
