А еще был случай, теперь вспоминая, Марина понимала, что именно с того случая все и завязалось. Весной, когда кочевники только разбили стоянку у околицы и село загудело недобро, мол, понаехали, теперь двери запирай, Марина везла на ярмарку сыр и увидела у обочины Тамару с двумя внучатами. Малыши сидели в тени, чумазые, голодные, и старшая девочка держала на руках совсем крошечного братика.
Бабы на рынке гнали кочевников от прилавков, кричали, грозили полицейским. А Марина, сама не зная почему, остановила свою тележку, отрезала кус свежего сыра, отломила полкаравая, да еще бутылку молока из бидона нацедила и молча протянула Тамаре.
— Возьми, детей покорми.
Тамара не сразу взяла. Посмотрела на протянутый хлеб, на сыр, на молоко, потом на саму Марину, недоверчиво, будто ждала подвоха. Она привыкла, что люди дают кочевникам либо со страху, либо чтоб откупиться, либо чтоб потом попрекнуть.
А эта молодая баба протягивала просто так, без страха, без брезгливости, без задней мысли, глядя прямо в глаза, как человек человеку.
— Бери, бери, — сказала Марина. — Не отравлено, сама делала. Дети ж голодные, вон как смотрят.
Тамара взяла, разломила хлеб, дала внучатам, и те набросились, как галчата. Старшая девочка, что держала братика, сначала накормила малыша, а уж потом себе.
И Марина, глядя на это, вдруг подумала: вот и дети кочевников, а любят друг друга, как все дети на свете. И бабы, что гонят их от прилавков, тоже ведь чьи-то дети когда-то были.
Тамара ела не сразу, сначала смотрела, как едят внуки, потом подняла на Марину свои черные спокойные глаза и что-то в них дрогнуло. Не хитрость гадалки, а живая человеческая благодарность. «Добрая ты, — сказала она медленно. — Редкой доброты. Другие нас как собак гонят, а ты — как людей. Тебе это зачтется, красавица. Придет день, вспомнишь мои слова».
Марина тогда только плечами пожала. Мало ли, что кочевница наболтает, ей просто жалко было голодных детей, вот и все. Она и думать про это забыла, а Тамара не забыла.
Кочевники, что бы про них ни говорили, добра не забывают, как и зла. И вот теперь, три месяца спустя, посреди пыльной сельской дороги, Марина стояла и не могла сдвинуться с места, а в ушах у нее звенело. Синюю папку в его руках видела и два билета на вечерний автобус.
Синяя папка. У Марины все похолодело внутри. Это была ее папка.
Обычная канцелярская папка на кнопке, синяя, потертая по углам, в ней Марина держала все документы. Все, какие есть в доме: выписку из реестра на дом и землю, свидетельства, договоры, бабкино завещание, Катино свидетельство о рождении, свои паспорта, бумаги на семейную выплату. Эту папку она хранила в нижнем ящике комода, в спальне, под стопкой чистых рушников.
Андрей про нее, конечно, знал, да он и не интересовался никогда бумагами, отмахивался. Твое хозяйство, ты и разбирайся. Что синей папке делать в райцентре, в руках у Андрея? Он сегодня утром сказал, что едет по делам.
Марина вспомнила это утро и ее обдало жаром стыда за собственную слепоту. Он был непривычно ласков. Обнял ее сзади, когда она мыла формы, чмокнул в шею, сказал: «Дай-ка я Катины бумажки возьму, свидетельство о рождении. В садик оформлять надо, льготу оформим, чтоб не платить».
Марина еще обрадовалась, надо же, вспомнил про дочь, взялся за дело. Сама достала из комода нужное, сама вложила ему в руки. Он тогда взял папку целиком, чего я по одной бумажке рыться буду, все равно все там, и уехал на своей старенькой машине…
