Пыль на проселке лежала мягкая, как остывшая зола, и держала на себе отпечатки босых пяточек Кати до самого поворота. Марина шла позади, несла в холщовой сумке пустые формы для сыра и последний кусок вчерашней качотты, завернутый в чистую тряпицу. Не продала на ярмарке, оставила себе.
Солнце стояло высоко, звенели кузнечики, за плетнем догорал июль, и все было так спокойно, так знакомо, что беды нельзя было даже придумать. А потом из тени старой ольхи вышла кочевница. Марина узнала ее сразу — Тамара, та самая, что с весны кочевала со своими у околицы, торговала на ярмарке нитками и наговоренными узелками, а бабы у прилавков шептались за спиной и прятали кошельки поглубже.
Тамара была немолодая, с прямой спиной и тяжелыми серьгами в ушах, в цветастой шали с длинной бахромой. Глаза у нее были черные, спокойные, совсем не такие, как у поберушек. Она шагнула на дорогу и вытянула руку — не за деньгами, не за подаянием. Она показывала пальцем прямо в грудь Марине, и в глазах у нее стоял не обман, а страх.
— Стой, — сказала Тамара негромко, — стой, красавица, слушай меня и не перебивай.
Катя прижалась к материной юбке, притихла, глядя снизу вверх серыми глазёнками. Марина хотела было отвернуться, обойти, как обходит на улице пьяного или юродивого, но кочевница сделала еще шаг и заговорила быстро, горячо, и от этих слов у Марины все внутри оборвалось.
— Бери дочь и беги, сегодня к мужу не возвращайся, слышишь меня? Домой сегодня не ходи, там тебя ждут не с добром, я видела то, чего ты, глупая, не заметила. Уводи девочку, переночуй у чужих, у любых, только не под своей крышей, одну ночь, а завтра все поймешь.
— Ты что городишь? Какой муж? Кто ждет? — прошептала Марина, и голос у нее сел.
— Тот, кому ты веришь, — сказала кочевница, и вдруг понизила голос почти до шепота, наклонилась, и Марина почувствовала запах дыма и полыни. — Не проси у меня карт, не проси гадать, я не по картам говорю. Я своими глазами нынче видела в райцентре твоего мужа, и синюю папку в его руках видела, и людей рядом с ним видела, не наших, чужих, городских, и два билета на вечерний автобус.
Беги, красавица, ради дочери беги. И, сказав это, Тамара отступила, запахнула шаль, будто ей стало холодно посреди жаркого дня, и пошла прочь, ни разу не обернувшись. А Марине оставалось стоять посреди пыльной дороги с пустыми формами в сумке и с шестилетней дочкой у подола, и сердце у нее колотилось так, будто она уже бежала…
