Дом достался Марине от бабушки.
Не мужнин это был дом, не свёкров, ее собственный, кровный, доставшийся по наследству от Валентины Григорьевны, которая всю жизнь прожила в небольшом селе на высоком берегу реки и умерла три года назад тихо в своей постели под старенькой иконой в красном углу. Валентина Григорьевна вырастила внучку одна. Мать Марины, дочь Валентины, уехала когда-то в город за большими деньгами, да так и сгинула в чужой жизни, оставив девочку старухе.
Присылала иногда открытки к зимним праздникам, потом перестала присылать и открытки. Марина и не помнила ее толком, помнила только бабушкины руки, пахнущие молоком и укропом, помнила, как эти руки крутили тугой белый ком в марлевом узле, как выжимали сыворотку, как ставили под гнет круглые головки на дощечках в холодном погребе. Детство Марины было пропитано этим запахом — молоком, сывороткой, дымком из печи, свежим сеном.
Она вставала до света еще сонная, шла с бабкой в хлев, и Валентина Григорьевна учила ее доить — как сесть, как погладить корову по теплому боку, чтоб не пугалась, как обхватить пальцами, чтоб не больно скотине и споро тебе. «Скотина, Мариночка, всё чувствует, — говорила бабка. — Со зла подойдешь — молока не даст, с лаской подойдешь — последнее отдаст. Как человек. Только человек еще и соврать может, а корова — нет». Бабка была строгая, но справедливая, и никогда не жаловалась на судьбу.
Другая на ее месте выла бы, дочь сбежала, мужа схоронила еще молодой, осталась одна с малым дитём на руках да с хозяйством. А Валентина Григорьевна не выла. Она вставала в темноте, топила печь, доила, стряпала, работала, не покладая рук, и внучку растила не на слезах, а на деле.
«Плакать некогда, — говорила она. — Пока плачешь, корова недоенная стоит». Вечерами, зимой, когда за окном мела и выла вьюга, бабка сажала Марину рядом у печи и рассказывала. Про свою молодость, про то, как село поднималось после войны, про людей, кто честный был, кто вор, кто добрый, кто злой.
И всегда у нее выходило так, что человека по делам видно, а не по словам. «Слово, Мариночка, дёшево, — говорила она. — Слово всякий скажет. Ты на руки гляди: что руки делают, руки не соврут».
Марина тогда не понимала до конца этой науки, поняла много позже, когда чужие ласковые слова чуть не стоили ей дома и дочери. Бабка держала двух коров и коз, продавала на рынке в райцентре творог и сыр, свой, домашний, какого в магазине не купишь, и на эти деньги подняла внучку, выучила, выдала в свет. «Земля тебя прокормит, если ты ее не бросишь, — говорила Валентина Григорьевна. — И скотина прокормит, если ты за ней ходишь, как за дитём. А человек, Мариночка, может и обмануть. На человека надейся, а погреб держи полный». Марина тогда смеялась.
Ей было восемнадцать, ей хотелось города, огней, красивой жизни, а не коровьего вымени в четыре утра. Она и уехала была, поступила в техникум в областном центре на технолога пищевого производства, и там, на втором курсе, встретила Андрея. Андрей был красивый, этого у него было не отнять, и потом, когда все уже рухнуло, Марина все думала, до чего же обманчива красота, до чего легко за широкими плечами и ясной улыбкой не разглядеть пустоты.
Он был из соседнего района, работал то там, то сям, то на пилораме, то на стройке, то в бизнесе, как он неопределенно говорил. И умел так посмотреть, так засмеяться, так сказать «ты у меня одна такая», что у молоденькой Марины кружилась голова. Они поженились скоро, слишком скоро, как женятся по любви и по молодости, не спрашивая ни себя, ни жизни…
