Следующие четыре дня в доме Коваленко измерялись не часами, а маленькими победами. Каждое утро Андрей делал чуть больше, чем накануне, а каждый вечер Соломия уходила в сарай со своей брезентовой сумкой и возвращалась со спокойным лицом. Когда исчезла причина внутреннего надлома, тело восстанавливалось быстро, словно само удивлялось возможности снова жить.
Утром Максим рассказал отцу, кого они привезли из леса и где сейчас находится белая семья. Андрей выслушал молча, закрыл глаза и долго не мог произнести ни слова, затем попросил только передать Соломии, что готов помогать во всём необходимом. В сарай он пока не пошёл: понимал, что его появление способно напугать волчицу, и не хотел требовать встречи ради собственного облегчения.
На второй день Андрей самостоятельно дошёл до кухни. На третий вышел во двор, сел на ступени и долго смотрел туда, где за полем темнели сосны. Лариса принесла чай, устроилась рядом, и супруги молчали плечом к плечу без неловкости: после всего сказанного им не требовалось заполнять паузы.
В сарае выздоравливала другая сторона этой истории. Соломия приходила сразу после рассвета, скрипела дверью и оставалась внутри по тридцать или сорок минут. Она промывала рану, меняла повязку, давала волчице настой и терпеливо ждала, пока та выпьет воду.
Максим приносил свежее сено и воду, но входил только после разрешения Соломии. Волчица больше не рычала при его появлении, хотя не сводила с него глаз и всегда располагалась между человеком и выводком. Это осторожное перемирие устраивало Максима: после рассказа отца он особенно ясно понимал, что человеческая помощь не даёт права требовать от дикого зверя благодарности.
Однажды Максим заглянул следом и увидел сцену, которой не мог подобрать места среди своего прежнего опыта. Соломия сидела прямо на сене, белая волчица лежала возле неё, вытянув перевязанную лапу, и обе смотрели в узкую щель между досками, куда пробивался утренний свет. Один волчонок деловито грыз носок старухиного сапога, а двое других толкались возле материнского бока.
Знахарка лишь попросила плотнее закрыть дверь, чтобы не было сквозняка. К третьему дню хищница уже не напрягалась во время перевязки и лишь иногда поворачивала голову, проверяя действия человеческих рук. Детёныши заметно осмелели, освоили весь сарай и однажды забрались на поленницу, откуда Максиму пришлось снимать их по одному.
В тот же день пришёл Павел Гнатенко. Он официально проведал Андрея, измерил давление, послушал сердце, остался доволен и после этого позволил себе выпить чаю. Разговор уже перешёл на погоду и предстоящие полевые работы, когда со двора раздался короткий высокий звук, явно принадлежавший не домашней птице.
На вопрос фельдшера Максим ответил, что в сарае всё в порядке. Павел кивнул, однако получил совсем не ту информацию, о которой спрашивал, и у ворот всё-таки свернул к постройке. Он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь, несколько секунд простоял без движения, затем осторожно закрыл её.
— Белая, — только и сказал он, повернувшись к Максиму.
— Белая. И с тремя волчатами, — подтвердил тот.
Павел снова посмотрел на сарай, покачал головой и ушёл с выражением человека, которому показали искусный фокус, но отказались объяснить устройство механизма. Максим не придал визиту особого значения. Он забыл, что в маленькой деревне фельдшер невольно становится посредником, через которого проходят почти все местные новости, а любую невероятную тайну особенно трудно удержать.
Вечером Павел зашёл в магазин за хлебом и солью. Несколько мужчин обсуждали покос и очередную поломку соседского трактора, потом кто-то спросил о здоровье Андрея. Фельдшер честно ответил, что тот быстро идёт на поправку, помедлил и добавил: история оказалась очень странной.
Он рассказал о живой белой волчице в сарае, о трёх детёнышах и о том, что Соломия всего за несколько дней поставила раненого зверя на ноги. Злого умысла в его словах не было — увиденное казалось настолько необычным, что молчать было почти невозможно. Уже к следующему утру о тайных жильцах сарая знала вся деревня…
