Сначала он долго не мог решиться. Андрей видел, как Лариса прячет больничные бумаги, как считает деньги и делает вид, будто ничего особенного не происходит, а сам по ночам думал только об операции. Предложение Руденко возвращалось снова и снова: за одну шкуру можно было оплатить лечение и ещё сохранить небольшой запас.
Он убеждал себя, что волчица — всего лишь дикий зверь. В лесу ежедневно гибнут животные, рассуждал Андрей, а эта смерть хотя бы поможет спасти жену. Слова звучали убедительно, пока оставались отвлечёнными, но стоило представить белое тело на земле, как все доводы рассыпались.
Каждое утро Андрей находил новый довод и к вечеру уже не верил ему. Он вспоминал стоимость операции, видел, как Лариса морщится от боли, и называл будущий выстрел вынужденным обменом одной жизни на другую. Но за этой аккуратной формулой всё равно оставалась простая правда: деньги предлагались ему именно потому, что зверь доверял леснику больше, чем охотникам, и только это доверие делало заказ выполнимым.
Несколько дней он ходил по своему участку, отыскивая следы. Место, где держалась волчица, Андрей знал приблизительно, ведь три года наблюдал за ней не как охотник за добычей, а как человек, привыкший считать лесных обитателей соседями. Время от времени он приносил мясо и оставлял его на пне возле ручья, постепенно приучив осторожного зверя к своему запаху.
Белая хищница начала подходить близко. Она никогда не позволяла себя трогать, зато перестала прятаться и могла спокойно есть в нескольких шагах от лесника. Доверие возникало медленно, сезон за сезоном, и до предложения Руденко Андрей считал его одной из редких наград, которыми лес отвечает терпеливому человеку.
В тот день он снова принёс мясо и разложил его на знакомом пне. Волчица вышла сама, не сделала привычного круга, не стала проверять ветер и сразу подошла к еде. Ружьё висело у Андрея за плечом, а зверь находился так близко, что промахнуться было почти невозможно.
— Я медленно снял ремень, — продолжал он, глядя не на родных, а куда-то в пространство между ними. — Она слышала движение, но не испугалась. Я поднял ствол и положил палец на спуск. Уже чувствовал, как пружина сопротивляется.
Андрей показал это рукой — едва заметно согнул указательный палец. От простого жеста у Максима болезненно сжалась грудь. В комнате никто не перебивал, только за окном летний ветер шевелил листья, отчего солнечные пятна на полу медленно двигались.
Волчица вдруг перестала есть и подняла голову. Она не оскалилась, не попыталась скрыться, а просто посмотрела на Андрея. В её взгляде не было понимания угрозы: зверь помнил три года еды, спокойный голос и человеческую фигуру, рядом с которой не случалось беды.
Именно это доверие оказалось страшнее обвинения. Андрей понял, что волчица стоит так близко не из-за собственной беспечности, а потому, что он сам научил её считать себя безопасным. В последний миг рука дёрнула ствол вниз; выстрел прозвучал, пуля задела заднюю лапу, и белое тело отскочило в сторону.
Зверь завыл от боли. Этот звук Андрей слышал потом и во сне, и в каждом скрипе веток. Волчица отбежала, остановилась и ещё раз обернулась к человеку — уже зная, что тот, кому она доверяла, принёс ей страдание.
— Я упал на колени прямо в грязь, — глухо сказал Андрей. — Просил прощения у неё, у леса, наверное, у самого себя. Она ушла, а я долго не мог подняться. Всю дорогу домой повторял одно: тридцать лет обещал защищать и всё перечеркнул ради денег.
Когда он замолчал, Богдан подошёл к кровати и протянул руку. Андрей пожал её крепко, почти как прежде, и врач признался, что после десяти лет в медицине всё ещё слишком мало понимает о человеке. Лес, по его словам, живёт по законам, которых не помещают в учебники, а Соломия знает о них больше, чем многие специалисты.
Старуха осталась у окна, лишь уголок её губ едва заметно дрогнул. Убедившись, что состояние Андрея стабильно, Богдан попросил Максима вызвать машину, коротко попрощался и уехал. Максим смотрел на живого отца и думал о белой волчице с перевязанной лапой и трёх детёнышах в сарае — Андрей пока даже не догадывался, насколько близко они находятся…
