Слабая, немного виноватая улыбка медленно тронула губы Андрея. Именно так он обычно встречал её справедливые упрёки, и Лариса поняла это раньше, чем услышала хриплое: «Лара». Она на мгновение закрыла глаза, удерживая под веками слёзы, затем крепче сжала его ладонь.
Максим, задремавший у стены, поднял голову на звук отцовского голоса. Соломия сидела в углу с закрытыми глазами, и никто не знал, спала ли она; теперь старуха посмотрела на больного так, словно ожидала его пробуждения, но всё равно была ему рада. Максим подошёл к кровати и остановился, потому что все слова казались либо слишком громкими, либо недостаточными.
На его зов вошёл Богдан — взъерошенный, с отпечатком ткани на щеке, зато уже с медицинской сумкой в руке. Он измерил давление, пересчитал пульс, проверил реакцию зрачков, послушал сердце и лёгкие. Проделав всё дважды, врач убрал приборы и некоторое время молча смотрел на Андрея.
— Показатели нормальные, — наконец произнёс он. — Давление хорошее, пульс ровный, сознание ясное. Вчера вечером человек угасал без причины, которую я мог бы увидеть. Сегодня он приходит в себя — и я снова не нахожу медицинского объяснения.
Соломия спокойно заметила, что объяснять необязательно. Андрей тем временем оглядел комнату, явно смущённый количеством людей возле своей постели, и спросил, найдётся ли что-нибудь поесть. Лариса издала странный звук, в котором смешались смех и всхлип, быстро вышла на кухню и загремела кастрюлей.
Через несколько минут по дому распространился запах разогретого бульона. Андрей ел медленно, делая паузы после каждой ложки, однако не отказывался и сам тянулся за следующей. Лариса сидела рядом и следила за этим простым движением с такой сосредоточенностью, будто наблюдала редчайшее чудо, которое важно запомнить до мельчайшей детали.
Максим отвернулся к окну, давая матери возможность незаметно вытереть глаза. Ему самому хотелось то смеяться от облегчения, то потребовать у отца обещание больше никогда не пугать их подобным образом, хотя он понимал бессмысленность такого требования. Пока Андрей подносил ложку ко рту, семья училась верить не в чудесное мгновенное исцеление, а в конкретные признаки возвращения — аппетит, осмысленный взгляд и недовольство слишком горячим бульоном.
К середине утра Андрей смог приподняться на подушках, говорил связно и больше не проваливался в забытьё. Солнце уже стояло высоко, когда в дверь постучал Павел Гнатенко. Фельдшер вошёл с сумкой, увидел недавнего умирающего за столом с кружкой чая и остановился с приоткрытым ртом.
— Доброе утро, Павел, — первым поздоровался Андрей.
Фельдшер несколько раз посмотрел на него, на Ларису, на Максима и на Богдана, словно надеялся, что кто-нибудь подскажет правильную реакцию. Андрей с суховатой улыбкой подтвердил, что действительно сидит и пьёт чай. Павел опустился на ближайший стул, потёр переносицу и ещё раз достал приборы, чтобы проверить то, чему не доверяли глаза.
Соломия стояла у окна. Она объяснила, что ни проклятия, ни чуда здесь нет: Андрей всю жизнь оставался цельным человеком и следовал собственным правилам, а когда нарушил главный из них, тело отреагировало раньше, чем разум позволил признать вину. Павел слушал с недоверием, однако всё же медленно кивнул — другого объяснения у него не было.
Андрей поставил кружку на стол и посмотрел на свои руки. Его лицо снова побледнело, но теперь не от болезни: пришло время вслух произнести то, что он несколько дней пытался спрятать даже от себя. Он поднял глаза на родных и начал рассказывать, почему однажды взял ружьё и пошёл к белой волчице…
