Они приехали на двух машинах и опоздали на двадцать минут. Отпевание уже кончилось, гроб вынесли, и мы стояли у могилы, когда от ворот пошли шесть человек в чёрном. Все в чёрном, я это отметил сразу, потому что чёрное надо было где-то взять.
Значит, кто-то с утра открыл шкаф, выбрал платье, погладил рубашку, кто-то заехал за кем-то, кто-то по дороге купил цветы. Значит, они собирались. Значит, это была не спонтанная беда, а мероприятие.
Впереди шёл её отец, Виктор Николаевич Коваленко, 58 лет. Я его до того дня видел два раза в жизни, оба раза на фотографиях, которые Марина мне показала и сразу убрала. За ним его жена Наталья, за ними их сын Денис, за ними сестра Виктора Николаевича Оксана с мужем, и последней шла какая-то женщина, которую я так и не опознал.
Они подошли к могиле и встали напротив. Не рядом, а именно напротив, через яму. Виктор Николаевич постоял, посмотрел на портрет, перекрестился неумело слева направо и сказал: «Мариночка…»
Я не разозлился. У меня внутри было пусто и очень тихо, как бывает на третьи сутки без сна. Марина умерла в четверг, а это была суббота, и я за эти два дня спал часа четыре, и всё, что происходило вокруг, я воспринимал как через воду.
Потом он посмотрел на меня и сказал — тоже не мне, а куда-то в сторону, как говорят люди, которые заранее отрепетировали: «Ну что, молодой человек, надо будет поговорить. Она нам не чужая, мы её родня, а вы человек посторонний, у вас даже штампа нет».
Наталья кивнула, Денис смотрел в телефон. Оксана сказала: «Вить, не сейчас». Он ответил: «А когда? Через полгода, когда всё уже переоформят?»
И вот тогда он повернулся, чтобы обвести взглядом всех, кто стоял с моей стороны, и, наверное, чтобы показать этим людям, что он тут главный. И увидел. Слева от меня, чуть позади, опираясь на палку, стояла маленькая старуха в сером пальто.
81 год, рост 1,48 м, платок, очки с толстыми стеклами. Ее привезли за час до начала, и она все это время стояла молча и не садилась, хотя ей приносили стул. Виктор Николаевич смотрел на нее секунд пять, у него не изменилось выражение лица, у него просто отнялось лицо целиком, как отнимается рука.
И он сказал очень тихо одно слово: «Мама». Она не ответила ему. Она смотрела на портрет своей внучки и не повернула головы.
За все 20 минут, что они там пробыли, она не посмотрела на своего сына ни разу. Меня зовут Андрей Бондаренко, мне 36 лет, я живу в областном центре и работаю ветеринарным фельдшером в местной клинике. Не врачом, фельдшером.
Ставлю катетеры, делаю перевязки, держу животных на приёме, мою, стригу когти, вывожу из наркоза. Зарплата у меня 54 тысячи. Я говорю это сразу, потому что дальше речь пойдёт про 180 миллионов.
Мы познакомились в мае 23-го года. В восьмом часу вечера, уже почти закрывались, в клинику вошла женщина с котом в переноске.
Кот был не её. Она нашла его у мусорных баков в одном из городских дворов, он не мог встать на задние лапы. Я тогда посмотрел и понял, что это, скорее всего, позвоночник, и что шансов почти нет.
И сказал ей об этом честно, как нас учат говорить. Она выслушала и спросила: «Почти нет — это сколько?» Я сказал: «Процентов 15, и то при операции, и то в другом городе, и то за деньги, которых у людей обычно нет». Она достала телефон, что-то посмотрела и спросила: «Хорошо, куда его везти?» И повезла…
