На следующий день — в другой город, на своей машине, 640 километров, с котом на переднем сиденье в переноске. Кот выжил, его зовут Ворчун, ему теперь три года, он живёт у меня, задние лапы у него работают процентов на 70, и он ходит, переваливаясь, как маленький пьяный человек. Вот так я познакомился с Мариной Коваленко.
Тогда я, конечно, не знал, что у неё есть деньги. Она приехала на старой «Мазде», была в джинсах и в кроссовках, и когда я через неделю позвонил ей узнать про кота, она разговаривала со мной как обычный человек. Я узнал про деньги через 4 месяца, случайно, и не от неё.
Мы уже жили вместе к тому времени. Про Марину надо сказать одну вещь, и она главная. Она была абсолютно до неприличия обыкновенная в быту.
Ей было 32 года, и у неё было 180 миллионов на счетах. И при этом она покупала обувь на распродажах, ела гречку, ездила на «Мазде» 2012 года и три года откладывала ремонт в ванной, потому что и так можно мыться. Не из жадности, она просто не понимала, зачем тратить.
Она один раз мне объяснила это так: «Андрюша, я в 14 лет ела в столовой то, что дают, и жила там, где положили. Мне не нужно доказывать себе, что я теперь не там, я и так знаю». Про то, как мы стали жить вместе, надо рассказать, потому что иначе я в этой истории выгляжу человеком, который подобрал женщину с деньгами.
После поездки с котом она мне позвонила сама, через неделю, и спросила, можно ли привезти его на осмотр. Привезла. Потом ещё через неделю.
Потом кот выздоровел, поводов не осталось, и она перестала звонить. И я тоже не звонил, потому что мне было 34 года, и я не звонил женщинам, которые ездят за 600 километров ради чужого кота. Через месяц она приехала в клинику под конец смены с коробкой печенья и сказала: «Андрей, я не умею это делать.
Давайте вы что-нибудь скажете». Мы стояли в коридоре клиники, пахло хлоркой и мокрой шерстью, у меня на халате была кровь после стерилизации. Я сказал: «Пойдёмте есть шаурму».
Она сказала: «Пойдёмте». Про деньги я узнал в сентябре. Мы уже месяца три были вместе, и я знал, что она работает с компьютерами, что у неё была фирма, что она её продала.
Слово «продала» в моей голове означало что-то вроде трех миллионов. И вот в сентябре я поехал с ней в банк по какому-то делу, сидел рядом, пока она подписывала, и увидел на экране у операционистки остаток. Я его увидел, посчитал нули, посчитал еще раз и потом весь день молчал.
Вечером она спросила, что со мной. Я сказал: «Марин, у тебя на счету 180 миллионов». Она сказала: «Ну да».
Я спросил: «И ты живёшь в однушке и ездишь на „Мазде“?» Она сказала: «А что мне надо?» И вот тогда у нас случился единственный за два года серьёзный разговор про деньги.
Я сказал, что я так не смогу, что я фельдшер, что мне 54 тысячи, что я не буду жить за её счёт. Она выслушала и сказала: «Андрюш, у меня к тебе просьба. Не заставляй меня выбирать между тобой и деньгами, потому что я выберу тебя и потом всю жизнь буду думать, что деньги были правильнее».
Мы договорились так: за квартиру и еду платим пополам, всё крупное она делает как хочет, и я не лезу. И два года это работало, потому что крупного она не делала вообще ничего, пока не заболела. Про себя я почти ничего не сказал, хотя важно понимать, кто получил 180 миллионов…
