Врач Максим беседовал с пятилетней Надей после отравления её отчима, но разговор неожиданно вернулся к чашке чая

Оксана вывалила на стол содержимое сумки: два флакона без заводской этикетки, с аптечными наклейками, написанными от руки, блистер валидола, детскую расчёску с намотанными на зубья светлыми волосами.

Максим взял расчёску, поднёс к лампе. Волосы просвечивали, тонкие у корня, с тёмной поперечной полоской.

— Оксана, реанимацию на связь. Пусть готовят анализ на тяжёлые металлы. Кровь, моча — и у Гончара, и у неё, и у ребёнка. И никому ничего в кардиологию не сообщать.

— Максим Степанович, Мельник уже спускалась, спрашивала, где пациентка Савчук. Я сказала: в четвёртом боксе.

Он посмотрел на дверь. Матовое стекло, за ним — коридор. За коридором — лестница на третий этаж, где кардиология.

— Когда?

— Минут пятнадцать назад.

— Значит, у нас есть минут пять.

Коридор приёмного отделения тянулся на сорок метров, и лампы в нём стояли через рваные промежутки, так что каждый, кто шёл по нему, попадал из света в тень и снова в свет, и лицо его то вспыхивало, то гасло.

— Говорят, бизнесмен из этих, отельных.

— Да какой отельный? Отельный был муж. Тот утонул два года назад, а этот новый.

— Тише, вон Чернов идёт, он не любит.

— А он вообще что-нибудь любит?

Голоса у сестринского поста слились в шорохах. Максим прошёл мимо, не сбавляя шага, с лотком в руке. Флаконы в лотке звякнули. За спиной кто-то фыркнул.

— Максим Степанович!

Со стороны лестницы — каблуки.

— Максим Степанович, минуту.

Светлана Мельник остановилась ровно под лампой, так что тень от неё легла почти вертикально, короткая и плотная. Сорок шесть лет. Идеальный халат, идеальная укладка, идеально ровный тон.

— Мне сказали, что моя пациентка у вас в боксе. Савчук. У неё тяжёлая кардиальная патология. Ей нельзя в приёмном на кушетке. Я забираю её к себе. Палата готова.

— Она не ваша пациентка. Она поступила ко мне.

— Она под моим наблюдением уже два года. У меня вся история болезни.

— Отлично. Мне как раз нужна её история болезни. И кардиограммы все за два года.

Зрачки Светланы Мельник сузились едва заметно, как объектив, который перевели с дальнего на ближний план.

— Зачем реаниматологу кардиограммы?