— Остап Семёнович…
Шёпот прозвучал тише музыки, но почему-то перекрыл всё.
Владислав поднял голову. На мгновение его лицо словно застыло. В глазах мелькнула тревога — короткая, острая, почти неуловимая. Но он взял себя в руки слишком быстро. На губах снова появилась широкая гостеприимная улыбка.
— Отец! — воскликнул он, сходя с Ярины и разводя руки. — Вот это неожиданность. Почему же вы не сообщили? Мы бы встретили вас как положено.
Остап не двинулся ему навстречу. Он смотрел только на дочь.
Ярина медленно повернула голову. Движение было таким слабым, будто на него ушли последние остатки сил. Её взгляд задержался на лице отца, но узнавание пришло не сразу. Сначала в глазах возник страх. Потом недоверие. Потом болезненная, робкая попытка вспомнить.
— Ярина, — сказал Остап.
Голос сорвался и стал хриплым.
Её губы дрогнули.
— Папа? — еле слышно выдохнула она. — Ты… живой?
Владислав мгновенно обернулся к гостям, не позволяя улыбке исчезнуть.
— Прошу простить нас за семейную неловкость, — сказал он легко. — Жена давно не видела отца, а её состояние, к сожалению, нестабильно. Сильные эмоции, переутомление… вы понимаете. Дадим им немного воздуха.
Он едва заметно кивнул охраннику. Тот начал мягко, но настойчиво отводить гостей обратно в зал. Люди расходились медленно, шептались, оглядывались, жадно старались увидеть ещё хоть что-нибудь, но никто не вмешался. Только Мельник остался на месте. Он не отводил глаз от Остапа, и теперь в его взгляде было уже не одно потрясение. Там была вина. И почти мольба.
Владислав наклонился к Ярине, взял её под локоть. Она подчинилась без сопротивления, как человек, давно переставший спорить даже со своим телом. Рукав задрался, и Остап увидел внутреннюю сторону её руки: синяки, маленькие точки, старые и свежие следы уколов. Слишком много. Слишком часто.
— Посмотри, дорогая, кто приехал, — мягко сказал Владислав, хотя пальцы его крепко держали её за талию. — Твой отец. Разве это не радость?
Ярина смотрела на Остапа. На секунду в её глазах вспыхнула ясность — тонкая, болезненная, почти невыносимая.
— Ты живой, — повторила она. — А он говорил, что ты умер. Газету показывал. Там было написано…
— Какую газету? — Остап шагнул ближе. — Ярина, что он тебе показывал?
Владислав рассмеялся. Смех был настолько мягким, настолько правильно усталым, что посторонний человек принял бы его за сочувствие измученного мужа.
— Вот видите, Остап Семёнович? — произнёс он. — Ей всё труднее отделять реальность от выдумки. Врачи предупреждали. Болезнь даёт провалы, фантазии, ужасные образы. Я не хотел говорить вам сразу, но, видимо, придётся. Ярина тяжело больна. Психическое расстройство, осложнённое зависимостью от запрещённых веществ. Я лечу её у лучших специалистов. Делаю всё, что можно.
Остап смотрел ему прямо в глаза. Тридцать лет среди палат, операционных, военных госпиталей и чужого ужаса научили его распознавать ложь не только по словам. Иногда её слышишь кожей. Владислав говорил без запинки, уверенно, гладко. И именно эта безупречность делала его речь ещё холоднее.
— Я хочу поговорить с дочерью наедине, — сказал Остап.
— Разумеется, — сразу кивнул Владислав. — Но не сейчас. Ей надо лечь, принять лекарства, успокоиться. Вам тоже нужно отдохнуть после дороги. Комнат у нас хватает.
— Сейчас, — повторил Остап.
Улыбка Владислава стала уже.
— Не стоит устраивать сцену при гостях. Здесь люди, от которых зависят серьёзные дела. Вы вряд ли захотите в это вмешиваться. Я подниму Ярину наверх, помогу ей прийти в себя, а потом мы спокойно поговорим. Без лишних глаз. По-мужски.
Он не ждал ответа. Поддерживая Ярину, повёл её к лестнице. Она переставляла ноги послушно, почти механически, но у первой ступени обернулась. В её взгляде было столько отчаяния, что Остап почувствовал его физически, как нож под рёбрами.
Он двинулся следом, но перед ним сразу встали двое охранников. Один — широкий, тяжёлый, с короткой шеей. Другой — сухой, внимательный, с неподвижными глазами. Оба держались без грубости, но в их спокойствии не было ни капли сомнения.
— Хозяин просил подождать в кабинете, — сказал худощавый.
Остап мог попытаться пройти. Мог ударить, крикнуть, устроить скандал. Но он слишком хорошо понимал, как это будет выглядеть. Частный дом. Охрана. Старик, проникший без приглашения. Владиславу почти не пришлось бы стараться, чтобы представить его опасным и неадекватным. Нужны были не крики. Нужны были факты.
— Ведите, — сказал Остап.
Его провели через холл, мимо гостиной, где музыка уже снова набирала громкость, будто ничего не случилось. Кабинет находился в дальнем крыле. Дубовые панели, массивный стол, кожаные кресла, книжные шкафы с такими ровными корешками, что казалось: эти книги покупали не для чтения, а для стены. Охранники остались за дверью.
Остап подошёл к окну. За стеклом темнел сад. Руки дрожали так сильно, что он сцепил их за спиной. Это была не старость. И не страх. Это была ярость, которую он держал на слишком короткой цепи.
Дверь открылась тихо. Вошёл Назарий Мельник. За несколько минут он будто постарел. Плечи опустились, лицо стало серым, взгляд избегал света.
— Остап Семёнович, — произнёс он. — Я не знал. Клянусь, я не представлял, что он делает с Яриной. Не понимал, насколько далеко всё зашло.
— Чего именно вы не понимали? — Остап не сразу повернулся к нему.
— Что происходит с ней теперь. Я думал, она счастлива. Это я познакомил их. Я привёл её к нему.
Теперь Остап обернулся. Перед ним стоял человек, который когда-то обязан был ему жизнью. И в эту минуту долг между ними стал почти осязаемым, тяжёлым, как камень в руках.
— Тогда говорите, — сказал Остап. — С начала. Ничего не пропуская.
