Она лежала у входа на декоративном коврике, словно её оставили там вместо забытой вещи. Щека касалась вышивки с приветственной надписью, и эта радушная фраза выглядела чудовищно рядом с её исхудавшим лицом. На Ярине была растянутая серая футболка и старые спортивные штаны с дырой на колене. Одна босая ступня выглядывала из-под ткани; кожа на ней посинела от холодного пола. Волосы, когда-то густые и тяжёлые, сбились в тусклые пряди.
Остап вдруг вспомнил, как Мирослава в детстве заплетала дочери косы перед школой, как Ярина сердилась, вырывалась, потом всё равно бежала к отцу показывать банты. Это воспоминание ударило так больно, что он на миг перестал дышать.
Ярина смотрела в потолок. Глаза были широко открыты, почти неподвижны. В них не было ни удивления, ни узнавания, ни жалобы. Только страшная пустота, будто живая часть её спряталась так глубоко, что уже не знала, как выбраться наружу.
Мимо неё проходили гости. Один мужчина переступил через её ноги и даже не замедлил шаг. Женщина с бокалом скривилась, будто заметила неприятную деталь интерьера, и отвернулась. Двое продолжали говорить о делах. Кто-то бросил быстрый взгляд и тут же отвёл глаза. Никто не наклонился. Никто не спросил, почему молодая женщина лежит у двери босая, почему она не встаёт, почему в её глазах нет ничего, кроме сломанной тишины.
Из гостиной вышел Владислав Корниенко, муж Ярины.
Остап не сразу узнал его. На свадьбе тот казался внимательным, почти нежным. Сейчас в идеально сидящем сером костюме он выглядел гладким, холодным, опасно спокойным. Он подошёл к двери, даже не посмотрев вниз, поставил лакированную туфлю на живот жены и медленно провёл подошвой по её одежде. Потом сделал то же самое другой ногой. Движение было таким будничным, что у Остапа внутри всё оборвалось: так человек вытирает обувь о коврик перед входом.
— Не обращайте внимания, — произнёс Владислав громко, с лёгкой улыбкой, повернувшись к людям в холле. — Наша бедная помощница снова перепутала, где находится. Мы её не выставляем, конечно. Жалость всё-таки.
Кто-то тихо засмеялся. Кто-то изобразил сочувствие. Один мужчина отвернулся, но промолчал. И вся эта нарядная толпа, пахнущая вином, духами и дорогими тканями, превратилась для Остапа в серое пятно. Он видел только дочь под чужой подошвой.
Он не закричал. Не бросился на Владислава. Внутри поднялось такое звериное, глухое желание ударить, что он на мгновение испугался самого себя. Но годы операционных, фронтовых госпиталей и чужой крови удержали его на месте. Если он сорвётся сейчас, Ярина останется лежать там же, а его выволокут за ворота как сумасшедшего старика.
Остап сделал один шаг из служебного коридора в холл.
И в эту секунду в гостиной разбился бокал. Звон стекла ударил по мрамору резко, почти как выстрел. Несколько гостей обернулись.
У входа в зал стоял высокий седой мужчина в тёмном костюме. У его ног растекалось шампанское, но он не смотрел на осколки. Он смотрел на Остапа так, словно в дом вошёл человек, которого давно считали призраком.
Остап тоже узнал его.
Прошло двадцать лет, но такие глаза не забываются. Глаза человека, который однажды открыл их после операции, когда все вокруг уже готовились признать поражение. Назарий Павлович Мельник. Когда-то молодой делец, попавший в страшную аварию на горной дороге, с внутренним кровотечением и травмами, от которых многие хирурги отступили бы ещё до первого разреза. Остап четыре часа держал его жизнь в руках, собирая разорванное тело, а потом услышал от него обещание: когда-нибудь он вернёт этот долг, каким бы ни оказался день расплаты.
Теперь Мельник стоял среди гостей, бледный, растерянный, и имя Остапа сорвалось с его губ почти беззвучно.
