Мельник сел в кресло резко, будто ноги внезапно перестали держать.
— Два года назад был закрытый благотворительный вечер, — начал он. — Владислав пришёл туда как сын моего старого партнёра. Мы разговорились. Он сказал, что устал от пустых связей, что хочет семьи. Говорил убедительно. Очень спокойно. Мне показалось, он созрел. Я вспомнил вашу дочь. Я видел её раньше на нескольких встречах: умная, сдержанная, красивая, с достоинством. Мне тогда показалось, что я делаю хорошее дело.
Он провёл ладонью по лицу.
— Я устроил их знакомство. Дальше всё пошло быстро. Цветы, рестораны, поездки, предложение. Через полгода свадьба. Ярина светилась рядом с ним. Я видел, как она на него смотрит, и думал: она действительно любит. Потом мне пришлось уехать по делам за границу почти на несколько месяцев. Когда вернулся, начали доходить слухи: молодая жена Корниенко нездорова, у неё проблемы с препаратами, Владислав возит её по врачам. Я пытался приехать, но он каждый раз находил повод отказать. То она спит, то у неё приступ, то врачи запретили визиты.
Мельник поднял глаза. В них стояла беспомощная злость — не на Владислава даже, а на самого себя.
— Сегодня я увидел её впервые почти за год. А потом увидел вас. И понял.
— Что именно? — спросил Остап.
— Что он снова идёт по старому пути.
Внутри у Остапа всё сжалось.
— Какому пути?
Мельник открыл рот, но договорить не успел. Дверь распахнулась без стука. В кабинет вошёл Владислав. На лице снова была светская улыбка, но глаза оставались холодными и неподвижными.
— Назарий Павлович, — сказал он с мягким укором. — Гости вас ищут. Не слишком красиво оставлять людей ради чужих семейных волнений.
Мельник поднялся. Остап заметил, как побледнели его губы. Человек, привыкший командовать деньгами, связями и чужими решениями, боялся Владислава, которому едва исполнилось за тридцать.
— Я хотел только…
— Знаю, — перебил Владислав. — Вы хотели выразить уважение отцу моей жены. Благородно. Но теперь оставьте нас. Мне нужно поговорить с Остапом Семёновичем без посредников.
Мельник посмотрел на Остапа. В этом взгляде было обещание. И предупреждение.
— Мы ещё договорим, — тихо сказал он и вышел.
Владислав дождался, пока дверь закроется. Улыбка исчезла с его лица так быстро, будто её сняли, как маску.
— Ну что же, — произнёс он, проходя к столу и садясь в хозяйское кресло. — Раз уж вы явились без предупреждения, придётся поговорить. Только обойдёмся без спектакля.
Он указал на кресло напротив. Остап остался стоять у окна. Когда-то такого взгляда хватало, чтобы молодые врачи в госпитале начинали путаться, если пытались скрыть ошибку. Владислав выдержал его без заметного напряжения.
— Как хотите, — сказал он. — Хотя упрямство в вашем возрасте выглядит уже не мужественно, а утомительно.
— Что вы сделали с моей дочерью?
Владислав вздохнул, будто ему в очередной раз приходилось объяснять очевидное человеку, который нарочно не понимает. Он выдвинул ящик стола, достал плотную папку и положил перед собой.
— Я надеялся, что до этого не дойдёт, — сказал он. — Но если вы решили искать преступление там, где есть болезнь, смотрите.
Он раскрыл папку. На стол легли медицинские заключения, рецепты, копии обследований, фотографии, распечатки с подписями и печатями. Бумаги были разложены так аккуратно, словно их готовили не для лечения, а для демонстрации. Остап заметил это сразу. Настоящая история болезни почти никогда не бывает такой гладкой. В ней есть разные чернила, пометки на полях, спешка, человеческое присутствие. Здесь всё выглядело витриной. Слишком правильно. Слишком заранее готово.
— У Ярины тяжёлое расстройство, — произнёс Владислав с отрепетированной печалью. — Всё началось после злоупотребления веществами. Сначала странные эпизоды, потом бред, галлюцинации, вспышки агрессии. Вы, конечно, сразу мне не поверите. Отцу легче ненавидеть того, кто находится рядом с больной женщиной, чем признать саму болезнь. Я скрывал это, потому что берег её достоинство и вашу старость. Не хотел, чтобы вы увидели дочь такой. Но теперь, видимо, другого выхода нет.
Он протянул фотографию. На снимке была Ярина — растрёпанная, с пустым расширенным взглядом, в углу комнаты, с ножом, прижатым к груди. Она выглядела не нападающей, а загнанной.
— Это случилось несколько месяцев назад, — пояснил Владислав. — Она решила, что я хочу её отравить. Кричала, что должна защищаться. Хорошо, врач приехал быстро.
Остап взял снимок. Бумага была дорогой, изображение чётким, ракурс подобран так, чтобы вызвать нужное чувство: безумная женщина с ножом, терпеливый муж где-то за кадром, угроза очевидна. Но взгляд врача задержался на другом. На зрачках. На неустойчивой позе. На слабом положении пальцев, которые не сжимали рукоять, а словно не понимали, что держат. Так выглядит не ярость. Так выглядит спутанность. Распадающаяся координация. Страх. Возможно, отравление.
— Её смотрели лучшие специалисты, — продолжал Владислав. — Иностранные консультанты, закрытые клиники, профессора, которым вы сами, наверное, доверились бы. Все говорят одно: изменения серьёзные. Возможно, необратимые.
Он разложил ещё несколько листов. Перечни препаратов, заключение о риске для окружающих, рекомендации об изоляции. Всё было составлено так, чтобы читатель не нашёл щели для сомнения: бедная больная жена, ответственный супруг, опасность для неё самой и для других. Остап за свою жизнь видел немало бумаг, которые превращали человека в дело. А дело — в папку, которую легче закрыть, чем понять.
— Я мог бы давно отправить её в закрытое учреждение, — сказал Владислав. — И имел бы на это все основания. Но я муж, а не палач. Я оставил её дома. Плачу за лечение. Терплю приступы, бессонные ночи, угрозы. Можете меня презирать, но больше меня для неё не сделал никто.
Остап положил фотографию обратно.
— Почему она лежала у двери?
— Потому что сама туда легла, — ответил Владислав без малейшей паузы. — У неё бывают подобные состояния. Может часами лежать на полу, может снять одежду, может уверять, что в доме чужие люди. То, что вы увидели, конечно, выглядело ужасно. Но я даже не сразу понял, что наступил на неё. Представляете? Настолько привык к этим приступам, что перестал замечать. Вот до чего доводит жизнь рядом с болезнью.
Он говорил ровно, почти грустно. Неподготовленный человек мог бы поверить. Остап не поверил ни одной фразе.
— Она сказала, что вы показали ей мой некролог.
Владислав слегка улыбнулся. Теперь в улыбке было открытое снисхождение.
— И вы готовы строить обвинения на словах женщины, которая позавчера уверяла, будто стены зовут её по имени? Я понимаю вашу боль. Но реальность не меняется от того, что вам нужен злодей. Ярина больна. Она способна придумать газету, похороны, всё что угодно.
Он поднялся, подошёл к бару и налил себе крепкий напиток. Стекло тихо звякнуло о край стакана.
— Давайте говорить честно, — сказал он, не оборачиваясь. — Где были вы все эти полтора года? Дочь перестала отвечать, и вас это устроило. Вы решили, что богатый муж всё решит за вас. Удобная позиция для отца, который не хочет пачкаться чужой бедой.
Слова попали точно. Остап не пошевелился, но внутри болезненно дрогнуло. Он действительно отступил. Не приехал. Не проверил. Поверил тишине, потому что так было проще. Старый хирург, который всю жизнь требовал доказательств от других, сам довольствовался самыми слабыми объяснениями, когда речь зашла о собственной дочери. Он увидел все отложенные поездки, все вечера с телефоном в руке, все свои «завтра».
Владислав почувствовал трещину и стал давить именно туда.
— А я был рядом, — продолжал он, повернувшись со стаканом в руке. — Когда она не спала. Когда называла меня убийцей. Когда пыталась броситься к окну. Я держал её, кормил, уговаривал, вызывал врачей. Я. Не вы.
Он сделал глоток.
— Прежде чем судить меня, спросите себя: почему она не доверилась вам, когда всё началось? Может быть, потому что знала — вы не приедете?
Остап молчал. Ответ был, но слишком слабый, слишком похожий на оправдание.
Владислав шагнул ближе. Голос его стал мягче, почти дружеским.
— Ярина рассказывала мне о детстве. О вас. О вашей жене, Мирославе.
Имя покойной жены ударило неожиданно. Остап вздрогнул, и Владислав заметил это с едва скрытым удовольствием.
— Она говорила, как мать боялась нарушить ваш порядок. Как ходила по дому тише, чтобы не раздражать великого доктора. Как плакала в ванной, включая воду, чтобы вы не услышали. Как хотела уехать к сестре хотя бы на несколько дней, а вы говорили, что дома она нужнее. Хорошая жена ведь должна быть рядом с мужем, правда?
— Достаточно, — произнёс Остап. Но голос прозвучал не приказом. Скорее просьбой.
— Не хотите слышать? А зря. Это важно. Мирослава умерла не от слабого сердца, Остап Семёнович. Она умерла от жизни рядом с вами. Просто однажды тело сделало то, на что душа уже давно решилась.
Владислав остановился почти вплотную. В его глазах мелькал тёмный интерес.
— Вы узнаёте меня, да? Узнаёте, потому что я ваш портрет без благородной обёртки. Вы называли власть заботой. Я называю её властью. Ярина выбрала меня потому, что знала такой дом с детства. Вы научили её: любовь — это когда сильный решает за слабого.
Он наклонился чуть ближе.
— Хотите найти того, кто положил вашу дочь на коврик? Начните с зеркала. Вы начали. Я только продолжил.
