Надежда обхватила себя руками, будто замёрзла.
— В тот вечер я нашла на подушке записку. Одно слово: «Молчи». После этого я больше не задавала вопросов. Делала работу и старалась не видеть. Только всё равно видела.
— Что он делает с Яриной? — спросил Остап.
Надежда опустила голову.
— То же самое. Только осторожнее. Она долго сопротивлялась. Кричала, что уйдёт, пыталась звонить вам, закрывалась, отказывалась от еды, если её приносил он. Первые месяцы она ещё была собой. Сильная, живая, злая. И пока в ней была эта злость, в ней оставалась надежда. Я видела, как она смотрела на него тогда: не как испуганная жена, а как человек, который помнит, что имеет право уйти. Его это забавляло. Я слышала, как он сказал одному знакомому: «С этой будет интереснее».
У Остапа кольнуло сердце.
— Она звонила. А я думал, что у них просто тяжёлая притирка после свадьбы.
— Потом он забрал телефон. Сказал, что разговоры с родными вредят лечению. Она спорила. А потом он показал ей газету.
— Некролог?
Надежда кивнула. Глаза наполнились слезами.
— Я видела. Там была заметка о вашей смерти. Она три дня плакала. Не ела, не вставала. А он сидел рядом, гладил её по голове и говорил, что теперь он её единственная семья. Что все остальные ушли.
— Откуда взялась газета?
— Он может достать всё: справку, подпись, страницу, печать. У него люди для этого есть. Ярина не проверяла. Она сидела на полу у кровати и держала этот лист, как доказательство конца света. Я хотела сказать ей правду, но не знала правды. Вы ведь могли и правда умереть. Я только догадывалась. Потом он вошёл, забрал газету и обнял её так, будто спасал от боли, которую сам принёс. У неё уже не было сил.
