Остап отвернулся на секунду. Полтора года дочь жила, думая, что он умер. Полтора года её мир сужался до человека, который сам этот мир ломал.
— Какие препараты он ей даёт?
— Названий не знаю. Белый порошок в еду. Укол каждый вечер перед сном. Он называет это витаминами. Иногда она просит не колоть. Говорит, что после уколов в комнате чужие лица, стены двигаются. Он гладит её по волосам и отвечает, что это болезнь сопротивляется лечению. После уколов она спит, но кричит. Утром руки трясутся, ноги не держат. Иногда не узнаёт меня. Иногда спрашивает, какой сейчас год. А когда ненадолго приходит в себя, просит открыть окно, потому что ей кажется, будто в комнате нечем дышать.
Остап мысленно складывал симптомы. Провалы памяти. Галлюцинации. Расширенные зрачки. Тремор. Нарушение координации. Не один препарат. Смесь. Достаточно, чтобы здоровую женщину превратить в больную на вид, а потом закрепить это бумагами.
— Мне нужно попасть к ней сегодня ночью, — сказал он.
Надежда отшатнулась.
— Нет. Это невозможно. Камеры, охрана. Если он узнает…
— Он не узнает, если вы поможете. Вы знаете дом. Знаете смену охраны. Знаете, где можно пройти.
— Он меня уничтожит, — прошептала она. — Вы не понимаете. Он может всё.
— Понимаю. Но если мы ничего не сделаем, он уничтожит Ярину. Медленно, как Ларису. Вы сможете снова стоять рядом и молчать?
Надежда закрыла лицо ладонью. Плечи задрожали. Остап не торопил. Он понимал: сейчас решается не только судьба Ярины, но и судьба этой испуганной женщины, у которой почти ничего не осталось, кроме совести.
— В два часа, — наконец сказала она. — Ночью меняется охрана. Иногда бывает пять минут, когда задний двор остаётся без присмотра. Я обычно проверяю кухню, моё движение никого не удивляет. Служебную дверь оставлю незапертой. Если замок будет закрыт, значит, что-то пошло не так. Тогда не входите. Комната Ярины на втором этаже, третья справа от лестницы.
— Спасибо.
— Не благодарите, — Надежда достала старый телефон. — Запишите номер. Если что-то изменится, я напишу. Если сообщения не будет — приходите.
Она продиктовала номер и исчезла так же быстро, как появилась. Остап остался во дворе среди мокрых ящиков. На часах было половина десятого. До двух оставалось больше четырёх часов.
В гостинице он разложил укладку на кровати так же тщательно, как когда-то инструменты перед сложной операцией. Проверил шприцы, перевязочные материалы, раствор, сорбент, стерильные салфетки, маленький фонарик и несколько ампул для неотложной помощи. Каждая вещь легла на своё место, чтобы в темноте рука нашла её без поиска. Две ампулы он положил отдельно: препараты, которые могли помочь при тяжёлом лекарственном угнетении и сильной спутанности сознания. Он понимал риск. Без анализа нельзя было знать точный состав того, что вводили Ярине. Но он снова возвращался к признакам, к словам Надежды, к виду дочери, к собственному опыту. Ошибка бездействия уже однажды привела его к коврику у двери. Если он снова промедлит, дочь может не очнуться.
Он не пытался убедить себя, что поступает безошибочно. Такой уверенности у него больше не было, и, может быть, именно поэтому движения стали осторожнее. Когда-то Остап считал сомнение слабостью хирурга. Теперь понимал: иногда сомнение — единственное, что удерживает руку от самоуверенной жестокости. Он не имел права на красивый порыв, но и на спокойное ожидание уже не имел права тоже.
Без пятнадцати два он вышел из машины за несколько кварталов от дома. Ночь была чёрной, безлунной. Остап шёл вдоль заборов, держась тени, с сумкой на плече. Служебная дверь оказалась приоткрыта. Он вошёл и замер.
Дом спал. Где-то гудел холодильник. В трубе негромко поскрипывала вода. Из комнаты охраны доносился тяжёлый храп.
Остап поднялся по узкой лестнице. На втором этаже пахло дорогим деревом и лекарствами. Третья дверь справа не была заперта. Он осторожно толкнул её.
Комната оказалась просторной и почти пустой: кровать, тумбочка, закрытые шторы, слабый ночник. Ярина лежала на боку в странной позе, словно её не уложили, а оставили там, где она перестала сопротивляться. Лицо в полумраке казалось восковым. Остап опустился рядом, нащупал пульс. Слабый, но ровный. Под лучом фонарика зрачки почти не отреагировали. На руках — россыпь следов от уколов. На тумбочке стоял стакан воды, блистер без маркировки и флакон с прозрачной жидкостью без этикетки.
