Остап открыл флакон и осторожно проверил запах, но окончательного ответа это не дало. Решали не запах и не отсутствие этикетки, а всё вместе: зрачки, дыхание, пульс, следы уколов, заторможенность, слова Надежды и его собственная врачебная память. Он достал шприц и ампулу, протёр кожу на руке Ярины. Руки не дрожали. В этот миг он заставил сердце замолчать и оставил на поверхности только врача, от точности которого зависит жизнь.
Укол занял несколько секунд.
Потом началось ожидание. Самое тяжёлое действие из всех. Остап сел на край кровати и взял дочь за холодную ладонь. Она была лёгкой и безвольной, как ребёнок после долгой болезни. Он смотрел на её лицо и вспоминал, как она босиком бегала по дому, как бросалась ему на шею, когда он возвращался поздно, как ждала у двери с рисунком в руках. Когда она перестала ждать? Когда отступила? Когда его любовь стала для неё не теплом, а обязанностью?
Прошло десять минут. Потом ещё. Остап считал пульс, следил за дыханием, проверял зрачки и заставлял себя не смотреть на дверь. Дом молчал, и каждая секунда растягивалась до боли. Он снова стоял на границе между жизнью и смертью, только теперь перед ним была не чужая раненая жизнь, а его собственный ребёнок.
Он беззвучно просил у Мирославы прощения за то, что не уберёг их дочь раньше.
Вдруг пальцы Ярины едва заметно сжались. Веки дрогнули.
— Папа, — прошептала она.
Остап наклонился к ней.
— Я здесь, доченька. Я рядом.
Она открыла глаза. Сначала взгляд был мутным, плывущим, но постепенно в нём появилась ясность — хрупкая, тонкая, как свет под закрытой дверью.
— Ты живой, — сказала она. — Он говорил… говорил, что тебя нет. Я видела газету. Я думала, я одна.
— Он солгал. Я жив. Я приехал за тобой.
Он говорил и понимал, как трудно ей поверить даже в простую правду. Ложь слишком долго была воздухом, которым она дышала. Правда не могла сразу стать твёрдой землёй.
Ярина попыталась приподняться, но тело не подчинилось. Она снова упала на подушку, и по вискам потекли слёзы.
— Я хотела позвонить, когда всё началось. Правда хотела. Но он забрал телефон. Сказал, ты не приедешь. Что тебе всегда было легче отдать меня кому-то другому.
Эти слова вошли глубже любого обвинения.
— Прости меня, — сказал Остап. — Не за то, что сделал он. Это его преступление. Но за то, что я научил тебя терпеть чужую власть и путать её с любовью. За то, что не приехал раньше. Сейчас я здесь. И больше не уйду, пока ты не будешь свободна.
Ярина смотрела на него так, будто боялась моргнуть и потерять его.
— Он не отпустит. У него охрана, бумаги, врачи. Он говорил, что я его вещь.
— Он ошибался.
