Когда-то, читая их, Остап плакал от жалости к себе. Ему казалось, что жена исказила его любовь, предала память о доме, не оценила всего, что он делал. Сейчас слёзы были другими. Без обиды. Без желания оправдаться. В них были стыд, позднее понимание и страх не успеть исправить хотя бы то, что ещё можно.
У обочины остановилась машина. Остап сел и назвал адрес недорогой гостиницы.
Номер оказался маленьким: узкая кровать, тонкие стены, мутное окно, за которым до утра шумели машины. Он не спал. Пальто снял, но сумку не разобрал.
Несколько раз подходил к раковине, умывался холодной водой, возвращался на край кровати и снова брал телефон. В такие часы человек начинает торговаться с собой: ещё десять минут, ещё один звонок, ещё одна мысль, из которой вдруг сложится план. Но плана без Мельника и свидетелей не было.
Он сидел с телефоном в руках и ждал. Бездействие превращалось в пытку.
Остап представлял Ярину в той комнате. Не знал, сделали ли ей новый укол, заставили ли проглотить таблетки, слышит ли она смех снизу, верит ли снова, что отец мёртв. Каждая минута казалась потерянной. Разум подсказывал: поспешность может погубить её быстрее, чем яд. Но сердце не желало слушать разум.
Его особенно мучило то, что за всё это время он успел привыкнуть к пустому экрану. Сначала молчание дочери резало каждый вечер, потом стало фоном, потом почти вошло в распорядок. Человек способен привыкнуть даже к тревоге, если называет её обстоятельствами. Теперь эта привычка казалась ему предательством, совершённым не в один день, а сотнями маленьких уступок самому себе.
Телефон зазвонил вечером следующего дня. Номер не определился.
— Остап Семёнович, — сказал Мельник. Голос был напряжённым. — Я нашёл Надежду. Она согласна говорить, но только с вами. Меня считает человеком Владислава.
— Где?
— Сегодня в девять. Она каждый вечер выходит за продуктами. Ей разрешают только короткие отлучки. Старый рынок в центре, третий ряд, овощной павильон. Серое пальто, синий платок.
Остап записал всё на клочке гостиничного блокнота.
— Есть ещё, — добавил Мельник. — Мой знакомый поднял дело Ларисы, второй жены. Официально всё чисто, но нашлась черновая запись показаний домработницы. В протокол её не внесли.
— Что она говорила?
— Видела, как Владислав заходил к жене незадолго до смерти, а потом вышел с пустым флаконом. На следующий день свидетельница отказалась от слов. Сказала, что ошиблась. Следователь вскоре получил повышение и уехал.
Остап сжал телефон.
— Этого хватит?
— Нет. Но если Надежда подтвердит схему, если мы получим анализ крови Ярины, дело можно сдвинуть. Главное — доказать, что ей вводят не то, что указано в назначениях.
После звонка Остап открыл дорожную сумку. Под бельём лежала медицинская укладка, которую он возил по старой привычке: шприцы, ампулы, перевязочные материалы, несколько препаратов, оставшихся после службы. Он проверил замки, переложил нужное ближе к верхнему карману. Он не знал, что понадобится, но врачебная память уже выстраивала возможные варианты.
На рынок он приехал заранее. Торговцы как раз закрывали лотки, сворачивали клеёнки, пересчитывали мелкие купюры. Под навесами висел запах сырого картофеля, укропа, мокрых ящиков и земли. Остап встал у овощного ряда и сделал вид, что выбирает лук.
Надежда появилась ровно в девять. Невысокая женщина лет пятидесяти пяти, с усталым лицом и глазами, где страх давно стал привычкой. Серое пальто застёгнуто до подбородка, синий платок скрывал волосы. Она остановилась рядом, перебирая морковь, и не посмотрела на Остапа.
— Я отец Ярины, — тихо сказал он. — Вы просили встречи.
Женщина вздрогнула всем телом.
— Не здесь, — прошептала она. — За павильоном двор. Идите первым.
Остап прошёл между лотками в тёмный проход и вышел во двор, заваленный деревянными ящиками. Через минуту Надежда появилась следом, оглянулась по сторонам и прижала сумку к груди.
— У меня мало времени, — сказала она быстро. — Если задержусь, он заметит.
— Расскажите всё, что знаете.
Надежда прислонилась к сырой стене. По её лицу было видно: она давно носит эти слова внутри и боится, что, произнеся их, уже не сможет вернуться к прежнему молчанию.
— Я работаю у них пять лет. Пришла ещё при Дарине. Она была совсем молодая, добрая, смеялась постоянно. Первые месяцы Владислав будто носил её на руках: цветы, подарки, ласковые слова. Все умилялись. А потом она стала меняться.
— Как именно?
— Забывала простое. Могла остановиться посреди фразы и не вспомнить, о чём говорила. Засыпала за столом. Путала дни. Он говорил, что она переутомилась, что ей нужен покой. Потом начались страхи. Ночами кричала, будто кто-то ходит в стенах. Отказывалась есть, говорила, что еду отравили.
Надежда сглотнула.
— Врач сказал — психоз. Таблетки ей давал Владислав сам. Утром и вечером. Никого не подпускал. Все говорили: какой заботливый муж. А ей становилось только хуже.
— Потом её увезли?
— Да. В закрытую клинику. Он плакал при людях, когда подписывал бумаги. А вечером устроил ужин. Я слышала, как он сказал по телефону: «Всё закончено». И засмеялся.
