Мельник не перебивал. Его обычная собранность исчезла. Он сидел, наклонившись вперёд, словно боялся лишним движением разрушить признание, которое было нужно не ему.
— Потом она начала гаснуть, — продолжил Остап. — Сначала понемногу. Дольше сидела за столом, глядя в одну точку. Забывала сахар в чай, хотя любила сладкий. Отказывалась от встреч, которые раньше ждала. Врачи говорили о сердце, давлении, усталости. Я сам врач, но не хотел видеть настоящую причину. Она перестала просить. Перестала спорить. Перестала ждать. Жила рядом, как тень. А однажды я вернулся домой и нашёл её в спальне. На лице была улыбка. Первая за много лет.
Он сглотнул.
— Ярине тогда показалось, что мать наконец освободилась. На похоронах она не плакала. Я думал — шок. Потом понял: облегчение.
Он поднял взгляд.
— После смерти Мирославы я нашёл её дневники. Тридцать лет записей. Сначала хотел закрыть тетрадь после первой же страницы. Мне казалось, я имею право не читать боль, направленную против меня. Но потом понял: я слишком долго не читал её живую. Там было всё. Как она боится моего спокойного голоса. Как ненавидит моё «нет», которое звучит как окончательный приговор. Как мечтает уехать и не знает куда. Как молится, чтобы это закончилось.
Голос Остапа дрогнул.
— Я дочитал до конца. И понял: я убивал её не кулаком и не скальпелем. Я убивал её заботой, в которой не оставил воздуха.
Мельник молча налил ему немного коньяка. На этот раз Остап взял бокал и выпил, почти не почувствовав вкуса.
— Владислав прав только в одном, — сказал он. — Ярина выросла там, где любовь путали с властью. Я научил её искать знакомую клетку. Он это увидел и воспользовался.
— Это не снимает его вины, — тихо произнёс Мельник.
— Не снимает. Но и меня не освобождает от ответственности. Если я хочу спасти дочь, мне нужно вытащить её не только из его дома. Мне нужно помочь ей выбраться из того, что я сам когда-то вложил в её душу.
Он поднялся. В усталых глазах появилась твёрдость. Ещё недавно это была ярость, готовая ударить. Теперь она стала холоднее и глубже. Остап понимал: спасение Ярины не будет красивым порывом к двери. Придётся идти через бумаги, страх, унижение, собственную вину и чужую власть. Но впервые за много лет он не хотел прикрыться разумностью и отступить.
— Я не верну Мирославе жизнь. Не перепишу детство Ярины. Но могу вытащить дочь из этого дома.
— Как? — Мельник покачал головой. — У него охрана, документы, врачи, связи. У вас только подозрения.
— У меня есть медицинские знания. Я понимаю, что видел: следы уколов, расширенные зрачки, заторможенность, провалы памяти. Её не лечат, Назарий Павлович. Её травят. А ещё у меня есть вы. Ваши связи, деньги и страх, который наконец можно заставить работать не на молчание.
Мельник долго смотрел на него. Потом кивнул.
— Я помогу. Но если мы ошибёмся или поторопимся, Владислав раздавит нас обоих.
— Если мы ничего не сделаем, Ярина не переживёт его заботу.
Мельник достал телефон.
— Есть один человек в надзорной службе. Не святой, но он умеет отличать грязь от крови. Нужны доказательства: анализы Ярины, записи камер, показания свидетелей. Камеры в доме есть, доступ только у Владислава. Прислуга молчит. Врачи куплены. Они будут повторять то, за что им платят.
Остап прошёлся по комнате. В нём просыпался старый порядок военного госпиталя: если нельзя добраться к ране прямо, ищи обход; если не остановить кровотечение рукой, пережимай выше. Нужен человек изнутри. Не герой. Не борец. Просто свидетель, которому ещё не всё равно.
— Там должен быть кто-то, кто видел достаточно, — сказал он. — И ещё не окончательно привык молчать.
Мельник задумался.
— Домработница. Надежда. Она давно у них, ещё со времён первой жены. Сегодня я видел её глаза. Она боится, но знает.
— Свяжитесь с ней.
— Если Владислав поймёт…
— Тогда сделайте это ради долга, о котором помнили двадцать лет.
Мельник опустил взгляд, затем набрал номер.
— Попробую. А вы останьтесь в городе. К дому не подходите. Пусть он решит, что вы сломались и уехали.
У двери они пожали друг другу руки. В этом пожатии не было ни примирения, ни дружбы. Только начало тяжёлой работы, за которую оба уже заплатили слишком дорогую цену.
Остап вышел в холодную ночь и пошёл вдоль пустой улицы. В голове звучала строка из дневника Мирославы, выученная против воли: «Он опять сказал, что так будет лучше. Мне осталось или поверить ему, или исчезнуть. Всё чаще думаю, что исчезнуть честнее». Эти слова шли рядом по тротуару, как приговор, который наконец произнесли вслух.
