Тарас вернулся ближе к полуночи. Ключ громко скребнул в замке, дверь хлопнула, и в квартиру вошёл запах табака и алкоголя. Он бросил куртку на вешалку и удивлённо посмотрел на жену.
— Ты не легла? Ну как, убрала тут?
Ярина сидела на кухне перед чашкой остывшего чая. Она подняла глаза, но ответить не смогла.
— Я у мамы задержался, — сказал он, открывая холодильник. — Ей с телефоном надо было помочь. Она вообще в этих штуках не разбирается.
Он достал кусок торта, прямо стоя отломил вилкой большой кусок и довольно кивнул.
— Нормально вышло. Мама, правда, говорит, что ты иногда всё делаешь кое-как, но торт хороший.
Ярина смотрела на него молча. Он ел так буднично, будто вечер не раскололся на её глазах. Будто не было пустой коробки, чужой неловкости и её лица, снятого на новый телефон свекрови.
Именно эта будничность ударила сильнее всего. Если бы он хотя бы смутился, если бы избегал взгляда, если бы пытался подобрать слова, ей, возможно, было бы легче поверить, что он не понял. Но он выглядел довольным человеком, который вернулся с удачного вечера и теперь хочет только сладкого.
— Что ты такая? — наконец спросил он. — Только не начинай опять из-за розыгрыша. Ярин, нельзя же быть такой серьёзной.
— Ты унизил меня перед друзьями и коллегами, — тихо сказала она.
— Да брось. Подшутил немного. Зато все запомнят. Ты бы видела себя, когда открыла коробку.
— Я видела тебя, когда ты смеялся. И твою мать, когда она показывала телефон, о котором я просила тебя полгода.
Тарас резко поставил тарелку на стол.
— Вот опять. Ты всё превращаешь в драму. Это была шутка. Мама заслужила такой подарок. Она меня растила, всё в меня вкладывала. А ты только недовольна: то телефон, то ремонт, то ещё что-нибудь.
Ярина поднялась. Внутри не осталось ни сил спорить, ни желания что-то доказывать. Она вдруг ясно поняла: Тарас не просто не слышит её сейчас, он никогда по-настоящему не слушал, когда речь заходила о её боли. Любое объяснение разбивалось о его уверенность в собственной правоте.
— Я иду спать. С днём рождения меня.
Она почти дошла до двери, но Тарас схватил её за руку.
— Нет, давай закончим. Почему ты не можешь признать, что было смешно?
— Потому что мне не смешно. Мне больно. И это не первый раз.
Она высвободила руку. Голос не сорвался, и это, кажется, удивило его сильнее крика.
— Конечно, теперь ты всё припомнишь, — раздражённо сказал он. — У тебя просто нет чувства юмора. Мама давно говорила, что ты слишком зажатая.
— Твоя мама обо мне много чего говорила, — устало ответила Ярина. — А ты всегда слушал её, не меня.
Она вышла из кухни. В спальне переоделась, легла и выключила свет. Темнота не успокаивала. Она лежала с открытыми глазами и чувствовала, как внутри медленно, почти беззвучно меняется что-то важное. Не из-за одной коробки. Не из-за одного вечера. Всё копилось годами, а сегодня просто стало невозможно делать вид, что это пустяк.
Через час Тарас пришёл в спальню. Алкоголь приглушил злость, голос стал мягче.
— Ярин, ты спишь?
Она молчала.
— Я знаю, что нет. Слушай… ну извини, если тебе было неприятно. Я хотел, чтобы всем было весело. Не думал, что ты так воспримешь.
Его ладонь легла ей на плечо. Ярина не пошевелилась.
Тарас вздохнул и отвернулся.
— Ладно. Как хочешь.
Через несколько минут он заснул. А Ярина лежала рядом и представляла утро: Оксана Степановна показывает соседкам фотографии, рассказывает про щедрого сына и обидчивую невестку; Тарас просыпается и снова говорит, что это была шутка. Если она промолчит, всё повторится. Только в следующий раз будет ещё больнее.
Она не знала, что сделает утром. Но впервые мысль «хватит» прозвучала внутри не жалобой, а решением…
