Он шел через зимний лес, проваливаясь почти по колено. Холод быстро забирал силы, старая рана на боку, полученная при одной из схваток, снова раскрылась, рубашка липла к телу. Каждая операция отнимала больше, чем он признавал. Не только кровь — части души, которые уже не возвращались. Но останавливаться было нельзя. Пока оставались имена, обещание Маше не было выполнено.
На шоссе он поймал попутку. Пожилой водитель «Москвича» покосился на его бледное лицо и спросил, не надо ли в больницу. «Домой», — ответил Дмитрий. В съемной комнате он сам обработал рану, зашил криво, больно, кое-как, но кровь остановил. Ночь прошла в лихорадочном полусне. Иногда ему казалось, что он снова в горах, слышит команды и далекую стрельбу; иногда — что Маша за стеной пытается взять аккорд и не может. Потом он долго сидел на краю кровати и смотрел на блокнот. Фролов. Громов. Вельский. Сергеев. Воронов. Дроздов. Последние двое были уже не просто людьми — они были дверями в систему.
Дроздов спрятался под милицейской крышей, потом, по слухам, исчез в Москве у родственников. Пройти к нему напрямую значило войти в пасть. Но кассеты уже отправлялись туда, где милицейская фамилия могла стать не щитом, а доказательством. Дмитрий понимал: не всякая расплата приходит сразу и не всякую надо делать собственными руками. Воронов оставался в Комарово, за охраной и собаками, уверенный, что капитан рано или поздно пойдет на его дачу. Дмитрий закрыл глаза. Нет. Охотник не идет туда, где его ждут с капканом. Охотник ждет, пока зверь сам покинет нору…
Кирилл Воронов сидел на даче вторую неделю. Десять охранников, посты у ворот, сигнализация, собаки, проверенные люди на телефонах. Он говорил всем, что не боится, и почти верил себе. На самом деле страх превратился в злость. Какой-то капитан, человек без должности, без фамилии, без отцовской руки за спиной, разрушил их закрытое королевство. Фролов и Громов мертвы, Вельский изуродован, Сергеев убит, Дроздов бежал. Их стая рассыпалась, а вместе с ней трещала уверенность, что город принадлежит им. Воронов ненавидел не только Дмитрия, но и саму возможность того, что кто-то снизу способен поднять руку на тех, кто привык смотреть сверху.
Когда из Смольного пришел вызов, Воронов понял: пленки дошли. Из Москвы уже звонили, задавали вопросы, требовали объяснений. В кабинетах, где раньше одним звонком закрывали чужие заявления, теперь сами снимали трубки с осторожностью. Отец, секретарь обкома, звал сына на срочное совещание — нужно было тушить пожар, пока он не перекинулся на всю верхушку. Кортеж выехал из Комарово: впереди охрана, в середине «Волга» с Кириллом, сзади еще машина.
Дмитрий следил за ними до Смольного и обратно. Он знал маршрут, знал место, где дорога сужается, а лес подходит к шоссе почти вплотную. На обочине уже стояли старые «Жигули» с поднятым капотом и мигающей аварийкой. В темноте это выглядело как обычная поломка обычного человека. Первая машина охраны прошла мимо. «Волга» Воронова притормозила. Дмитрий вышел на дорогу и поднял руку.
Дальше все было не дракой, а мгновением. Охранник опустил стекло, чтобы прогнать случайного мужика, и не успел. Машины сзади начали тормозить, но Дмитрий уже был у двери «Волги». Воронов сидел, вжавшись в сиденье, с лицом человека, который вдруг понял: стены, фамилии, автоматы и должности не спасают от руки, которая уже легла на воротник. «Ты знаешь, кто мой отец?» — сорвался он. «Знаю, — сказал Дмитрий. — Хозяин города».
Он выдернул Кирилла наружу и прикрылся им, как щитом. Охрана замерла: стрелять нельзя. Оружие легло на асфальт. Воронов впервые оказался в положении тех, кого сам выбирал: его тело стало предметом торга, его голос — лишним, его фамилия — бесполезным звуком среди темного леса и фар. Через минуту «Жигули» рванули прочь, увозя последнего настоящего вожака стаи. Позади остались крики, мат, бессильные фары на пустом шоссе. Впереди был заброшенный завод на окраине Ленинграда, где ржавые станки стояли, как немые свидетели чужого конца…
