Жизнь без прикрасВ бывшем цехе пахло машинным маслом, сыростью и гнилью. Стекла были выбиты, ветер шевелил обрывки пленки на окнах. Дмитрий привязал Воронова к стулу. Тот не дергался. В нем еще оставалась гордость, но страх уже прогрыз ее изнутри. «И что теперь? Убьешь меня, как остальных?» — спросил он хрипло. Дмитрий достал из кармана фотографию — копию кадра с одной из кассет. Кирилл узнал себя сразу.
«Записи ушли в Москву, — сказал Дмитрий. — В газету, в прокуратуру, в КГБ. Тридцать две кассеты за три года. Лица, голоса, даты. Ты есть почти на каждой». Воронов побледнел. Впервые для него опасность перестала быть физической. Пуля убивает одного человека. Правда могла убить фамилию, карьеру отца, весь привычный мир. «Ты блефуешь». — «Нет».
Он начал торговаться. Обещал информацию на всех: на отцов, на милицейских, на прокурорских, на партийных. Мог сдать систему, мог помочь, мог стать свидетелем. В этих обещаниях уже не было прежнего барского голоса — только деловая паника человека, привыкшего покупать выход. Дмитрий слушал без выражения. «Кассеты уже сдали систему. Ты мне не нужен». Воронов сглотнул. «Я был молодым. Это была ошибка». — «Нет. Ошибка — это свернуть не туда. А ты выбирал жертв, назначал время, командовал. Для тебя это была игра. Для них — конец жизни».
Дмитрий вспомнил Машу в темной комнате, ее руки, ее пустые глаза. «Она хотела играть. Ей было двадцать. Ты сделал так, что она стала мертвой, оставаясь живой». Воронов впервые попросил пощады настоящим голосом, без презрения. «Я не хочу умирать». — «Никто не хочет». Дмитрий поднял пистолет. «Но хищников, которые сделали охоту из чужой боли, однажды находят». Выстрел прозвучал глухо. На стене он написал уже не слово, а приговор: «Пятый».
Снаружи стояла ночь. Холодная, пустая, ленинградская. Дмитрий сел в машину, закурил и понял, что облегчение так и не пришло. Он выполнил обещание, но обещание не возвращало Маше пальцы, не вытаскивало из памяти крики, не делало его прежним. Война всегда обманывала молодых: обещала ясность, а оставляла только грязную работу и тишину после выстрела. Теперь его искал весь город: милиция, комитет, люди Воронова-старшего, те, кто увидел на пленках собственный приговор. Бежать было некуда. Он знал это с самого начала. Но прежде чем все закончится, нужно было увидеть Машу.
Квартира на Васильевском встретила его той же тишиной, но она уже не была мертвой. Мать спала. Дмитрий прошел к двери сестры и тихо постучал. «Маша, это я». Скрипнула кровать, послышались шаги. Она открыла. Бледная, худая, с темными кругами под глазами, но в ее взгляде больше не было прежней пустоты.
«Я пришел попрощаться», — сказал он. Маша отступила, впуская его. В комнате все так же стоял закрытый рояль. Дмитрий сел на край кровати и рассказал коротко: они наказаны; кассеты в Москве; скоро страна увидит, кто прятался за ведомственными, прокурорскими и партийными дверями. Маша слушала молча, а потом спросила: «А ты?» Он не стал лгать. «Я не выберусь. Сегодня, завтра, через неделю — найдут».
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.