Через 22 часа позвонила Ирина и сказала четыре слова: «Все хорошо. Нога есть».
И вот за эти 22 часа, стоя на бетоне той стоянки, я мысленно прожил ту жизнь, в которой ноги нет. Я ее проработал до деталей. Как я буду носить ее на пятый этаж? Как переделаю ванную? Какую машину куплю, чтобы влезала коляска? Как я вообще перестану ездить и пойду работать сторожем? Я все это придумал и со всем этим согласился.
За 22 часа. Поэтому, когда через 20 лет женщина за столом сказала про то, как моя дочь ходит, у меня в голове встала не эта женщина. У меня встала та стоянка.
Она не над ногой смеялась. Она смеялась над 22 часами, над семью тысячами Саши Петренко, над англо-русским словарем, над Ириной, которая умерла в 44, и над одиннадцатилетним ребенком, который ходил к заведующему выяснять, умрет он или нет. Она просто ничего этого не знала.
Но незнание — это не оправдание, а обстоятельство. Судят не за незнание. Судят за то, что человек смеется над тем, чего не знает.
В 2009-м произошло то, о чем мне до сих пор тяжело говорить. Ирина умерла. Обширный инсульт случился дома, в понедельник утром.
Ей было 44 года. Скорая приехала через 25 минут, довезли, но она не пришла в себя и умерла на вторые сутки. Я в это время был за границей.
Мне позвонили в понедельник в 11. Я развернулся на трассе и гнал, и все равно приехал домой во вторник в 9 вечера. А она умерла во вторник в 4. Пять часов.
Я опоздал на пять часов. Сонье было 16. Она была в больнице одна, с матерью, всю ночь с понедельника на вторник.
16-летняя девочка сидела в коридоре реанимации одна, и рядом никого не было, потому что бабушки уже не было, а отец был за границей. Мне про это рассказала не она. Мне рассказала соседка, тетя Галя, которая приехала утром во вторник, когда уже все шло к концу.
Похороны Ирины я помню плохо, кусками. Помню, что Соня все сделала сама. 16 лет.
Она обзвонила, она договорилась, она выбрала, во что одеть мать, потому что решать это пришлось до моего приезда вечером. Мне сказали, что она разговаривала с ритуальным агентом абсолютно спокойно и уточняла цены. 16-летняя девочка после трех операций уточняла цены на похороны собственной матери, потому что знала, что денег мало, а отец в рейсе.
Я приехал во вторник вечером. Она открыла дверь. И вот тут была секунда, которую я вспоминаю чаще всего за всю жизнь.
Чаще, чем кабинет Сергея Михайловича, чаще, чем ресторан. Она открыла дверь, увидела меня и сказала: «Ты чего так рано? Я думала, ты в четверг». Она не обняла меня, она не заплакала.
Она удивилась, что я приехал раньше срока. Отец приехал на похороны матери, и первая реакция 16-летней дочери — это удивление, что он вообще появился и что не по графику. Мы с ней прожили вдвоем следующие два года до ее института.
И это были два самых молчаливых года в моей жизни. Я работал меньше, я перешел на короткие рейсы, потому что нельзя было ее оставлять. Но у нас не получалось разговаривать, мы разучились.
Она делала уроки, я смотрел телевизор, мы ужинали и обсуждали, что купить. Один раз весной 2010-го она спросила: «Пап, ты по маме скучаешь?» Я сказал: «Конечно». Она сказала: «А по мне ты скучал?» Я сказал: «Конечно».
И она ушла в комнату. И я до сих пор не знаю, зачем она спросила и какой ответ ей был нужен, потому что я не спросил. Я сказал: «Конечно», и мы оба сделали вид, что это ответ…
