Ирина за эти пять лет вымоталась хуже меня. Она возила Соню на все процедуры, она была с ней на всех операциях, она таскала на себе весь быт и работала на двух работах, и при этом она ни разу, ни одного раза не сказала мне: «Приезжай». Она понимала арифметику: если я в рейсе, есть деньги, если я дома, денег нет.
Мы с ней последние два года практически не разговаривали, кроме как по делу. Не ссорились. Просто говорить было некогда и не о чем, вся жизнь ушла в логистику.
Я один раз в 2008-м приехал домой на 4 дня, и мы вечером сидели на кухне, и она вдруг сказала: «Коль, а мы ее вылечим, и что дальше?» Я не понял вопроса. Я сказал: «Как что, жить будем?» Она сказала: «Кто будем? Ты ее почти не видишь уже 4 года. Я тебя тоже почти не вижу. Ты выучил английский, ты можешь по-английски объяснить хирургу про ее кость, а по-русски ты с ней последний раз по-настоящему разговаривал в 2004-м». Я обиделся. Я тогда сильно обиделся, я сказал что-то вроде: «Я, значит, уже 4 года почти безвылазно за баранкой, а ты мне это».
Она сказала: «Я не в упрек, я просто вслух говорю. У нас в семье никто ничего вслух не говорит, вот я и говорю». И мы легли спать.
Через год ее не стало. Кто молчит за столом, тот согласен. Я тогда промолчал и утром уехал в рейс.
И вот это молчание я себе засчитал только через 16 лет в ресторане на набережной. Соня выросла, и к тому ужину ей исполнилось 32. Нога у нее есть.
Она ходит, и, если не знать, это заметно не сразу. Она чуть подволакивает правую и на лестнице всегда держится за перила. Она не бегает и никогда не бегала.
Она не может стоять больше часа. У нее эндопротез, который надо будет менять. Ревизия, скорее всего, лет через 8. И это еще одна операция и еще одни деньги.
И мы про это стараемся не говорить. Но оба помним постоянно. Своей ноги она не стесняется.
Про ее школьные годы я знаю мало. И вот это, пожалуй, главная моя потеря. Не деньги и не квартира.
Я пропустил ее с 11 до 18 целиком. Я знаю по фотографиям и по рассказам, а не потому, что был. Я не знаю, как ее дразнили в школе.
А ее дразнили. Я это выяснил случайно в 2024-м от одной из ее одноклассниц на встрече. Я не знаю, кто был ее первой влюбленностью.
Я не знаю, почему в 14 лет она три месяца отказывалась ходить в бассейн, хотя врач велел, и Ирина ее силой водила. Я узнал причину в прошлом году. Она стеснялась не шрама, а того, что в раздевалке девочки замолкали.
Я не знаю, как она сдавала выпускные, потому что я в тот июнь был на разгрузке за границей. Я даже ее выпускной пропустил. При этом платье ей купил именно я.
Заранее, за месяц, на придорожном рынке за границей. И оно оказалось велико на два размера, и Ирина его перешивала. Вот и весь я в одном примере.
Платье купил, размер не знал. Таких людей, которые сейчас находятся в похожей ситуации, много, я это знаю.
Когда ребенок болен и нужны деньги, все становится очень простым. Есть цель, есть сумма, есть срок. Это, как ни странно, легче, чем обычная жизнь.
Потому что не надо ничего решать, надо только пахать. И вот в этой простоте очень удобно спрятаться. Я семь лет пахал и был уверен, что делаю единственное возможное.
А правда в том, что дважды за эти годы я мог взять рейсы поближе и потерять процентов 30 заработка. И мы бы все равно успели, просто на полгода позже. Я не взял.
Я тогда объяснял это арифметикой. Сейчас я думаю, что просто боялся быть дома, потому что дома надо было разговаривать с лысым ребенком, у которого рвота, а в кабине надо было только ехать.
Соня нарочно не носит длинных юбок и не прячет шрам, а шрам у нее от середины бедра до голени.
Летом она ходит в шортах. Первые годы я от этого дергался, а она сказала: «Пап, я его 20 лет ношу, он мой». Но есть одна вещь, которую она не говорит вслух и которую я знаю, потому что я все-таки ее отец. Она уверена, что ее не выберут.
Не из-за ноги, а потому, что она с 11 лет живет с мыслью, что она мероприятие, что вокруг нее все крутилось, деньги, поездки, операции, что мать надорвалась и умерла, что отец семь лет почти не бывал дома. Она однажды лет в 25 сказала мне фразу, от которой я неделю не спал. Она сказала: «Пап, я иногда думаю, лучше бы отрезали».
Я тогда наорал на нее. Первый и последний раз в жизни наорал. А надо было спросить, почему она так думает…
