Утро ворвалось в квартиру не мягким звоном будильника, а тяжелым металлическим грохотом: на кухне чугунная сковорода с лязгом легла на решетку плиты. Алина открыла глаза и сразу поняла — Вера Павловна уже заняла кухню, как занимала ее каждое утро, будто это была не общая квартира, а ее личная крепость.
Алина провела рукой по второй половине кровати. Простыня рядом была холодной. Роман снова собирался уезжать — уже в третью за месяц «срочную» командировку, без которой, по его словам, обязательно рухнули бы переговоры, сделки и весь их тщательно выстроенный достаток.
Он часто говорил об агентстве, клиентах, инвесторах, документах — произносил эти слова быстро, уверенно, почти заклинанием. Только в глаза жене при этом смотреть перестал. Алина чувствовала это всем телом: под ребрами, там, где обычно спокойно билось сердце, давно поселилось вязкое, неприятное предчувствие.
У этого предчувствия был свой запах — чужие сладковатые духи. И свой цвет — яркий след помады, который неделю назад она долго выводила с воротника его рубашки, пока пальцы не покраснели от воды и мыла. Алина туже запахнула халат и вышла из спальни.
— Уже проснулась, Алиночка? — Вера Павловна даже не повернула головы, ловко поддевая лопаткой край пышного омлета.
В голосе свекрови разливалась липкая заботливость, но плечи оставались напряженными, будто она каждую секунду была готова к уколу.
— Что-то ты бледная. Нездоровится?
— Просто плохо спала, — ответила Алина и включила чайник, уставившись на тонкую струю воды.
Она старалась не смотреть на сковороду. Вчера вечером Алина сама предложила приготовить Роману его любимый омлет с помидорами, но он бросил через плечо: «У мамы все равно вкуснее». Казалось бы, мелочь. Одно небрежное слово. Но их брак давно состоял из таких мелких порезов, через которые медленно вытекало доверие.
На кухню влетел Миша — сонный, взъерошенный, с горячими после сна щеками. Три года назад, когда врачи окончательно сказали Алине, что своих детей у нее не будет, они с Романом забрали мальчика из детского дома. Теперь Мише было восемь.
Он с разбега ткнулся лицом в широкий передник Веры Павловны и сладко зевнул. Бабушку он обожал, маму любил до невозможности. А к отцу подходил иначе — осторожнее, медленнее, будто заранее проверял, можно ли сегодня приблизиться.
В дверном проеме появился Роман. Свежая рубашка сидела на нем идеально, волосы были уложены с безупречной аккуратностью, от кожи тянуло дорогим лосьоном после бритья с хвойной горчинкой. Он коротко похлопал Мишу по плечу — движение привычное, почти служебное, без настоящего тепла — и сел во главе стола.
Завтрак прошел под шум утренних новостей и негромкий стук приборов. Алина держала чашку с кофе обеими руками, обжигая ладони о фарфор. В кармане халата лежал маленький гладкий кругляш из пластика.
Жучок.
Крошечное устройство, за покупкой которого она вчера зашла в тесный павильон с электроникой и вышла оттуда с ощущением, будто перешагнула через собственное достоинство. Пальцы сами находили холодный корпус и нервно поглаживали его. Подслушивать мужа было мерзко. Но еще мерзче было улыбаться за семейным столом, когда ложь уже занимала за ним отдельное место.
Роман отодвинул пустую тарелку, промокнул губы салфеткой и резко поднялся.
— Все, я поехал…
