12 лет не говорил. Сказал только в прошлом году, над коробкой, и она заставила меня найти это письмо и прочитать вслух. И я читал по-английски, а она переводила, и на середине у нее сел голос.
Операция прошла хорошо и сохранила Соне ногу, но лечение на этом не закончилось. Потом было еще пять удлинений протеза. Последнее сделали в 2011-м, когда она перестала расти.
Каждое удлинение означало отдельную поездку, отдельные деньги и еще по полтора месяца реабилитации. Летали Ирина с Соньей. Я не летал ни разу.
Ни на одну операцию. Я в это время был или в рейсе, или собирал деньги на следующее удлинение. Я видел свою дочь после ее первой операции через 11 недель.
Она мне звонила из клиники. Я стоял на стоянке за границей и разговаривал с ней только 40 секунд: роуминг стоил слишком дорого. И она мне сказала: «Пап, я хожу».
И я сказал: «Молодец». И все. Вот такой у меня был разговор с 11-летним ребенком, которому только что сохранили ногу.
В ресторане за эти несколько секунд ничего не изменилось. Я все еще стоял между столом и окном, а вилка лежала зубцами вниз.
Четверо смотрят на меня, и никто еще не произнес ни слова. Все перечисленное успело пройти у меня в памяти за эти несколько секунд. Есть один эпизод из тех лет, который я никому не рассказывал, включая Ирину, и который объясняет, почему я в ресторане встал, а не промолчал, как обычно.
Февраль 2005-го. Операция. Соню с Ириной уже увезли.
Я был в рейсе за границей и должен был грузиться утром. Операция шла восемь часов по местному времени, и я знал расписание, потому что сам трижды уточнял его у координатора. И вот я стоял на стоянке и ждал звонка.
Мобильная связь тогда была не такая. Роуминг стоил как крыло от самолета. Я специально купил местную карту.
Звонка не было. Ни через восемь часов, ни через десять. Я звонил сам.
Не отвечали. Там была ночь. Я простоял на этой стоянке 22 часа.
Не спал, не ел, не грузился. Сорвал рейс, потерял деньги и получил потом от диспетчера по полной. Я просто стоял у кабины и смотрел на телефон…
