Несколько дней Максим оставался у отца. Они чинили старый генератор, пили слишком крепкий кофе и вечерами сидели в гараже, где Остап Назарович иногда вдруг начинал вспоминать жену. Не жалобно и не для того, чтобы вызвать сочувствие. Просто доставал из памяти теплые мелочи: как выточил ей подсвечник, потому что покупной шатался; как оживил швейную машинку, которую уже списали; как она ворчала, когда он приносил домой очередную железяку со словами «почти новая».
Соседи заглядывали под разными предлогами: одному якобы срочно понадобился ключ на двенадцать, другому совет по мотору, третьему просто было неудобно признаться, что новости уже разошлись. На все вопросы Остап Назарович отвечал одинаково:
— Максим спас тяжелого ребенка. Остальное к делу не относится.
Звонки от семьи Билык Максим отправлял в черный список. Так продолжалось до тех пор, пока однажды на экране не появилось имя Алины. Он смотрел на него несколько секунд, чувствуя не боль, а странное оцепенение. Потом ответил.
— Максим, пожалуйста, не клади трубку, — быстро заговорила она. Голос срывался, слова налезали одно на другое. — Все с Виктором… это мама. Она устроила. Я сидела дома, плакала, она хваталась за сердце, пила таблетки, кричала, что гости ждут, что ты нас опозорил. Я испугалась. Я не понимала, что делаю. Я не хотела так, правда.
— Алина, остановись, — сказал Максим.
Она замолчала. В трубке слышалось только неровное дыхание.
— Ответь мне на один вопрос. Где ты была, пока я оперировал пятилетнего мальчика?
Пауза получилась длинной. Не такой, когда человек ищет нужные слова, а такой, когда ответ уже известен и от него некуда спрятаться.
— Дома, — выдохнула она.
— Тебе не нужно было стоять у операционного стола. Не нужно было понимать диагнозы или спорить с твоей матерью у всех на глазах. Нужно было приехать в больницу, сесть в коридоре и просто сказать: «Я здесь». Но ты осталась дома. А потом согласилась на чужое кольцо. Я не Валентину Петровну виню, Алина. Я виню тебя.
Он отключил звонок и положил телефон на верстак. Ни удовлетворения, ни ярости в нем не поднялось. Только сухая усталость, будто в груди осела пыль после обвала…
