Савченко приехал вскоре после этого. На этот раз без водителя, на простой неприметной машине. Достал из багажника два пакета с едой и, будто речь шла о самой обычной соседской помощи, предложил прислать рабочих, чтобы подлатать крышу гаража.
Остап Назарович встретил его у ворот прищуром, который обычно предназначался для подозрительных механизмов.
— Назар Игнатьевич, давайте без хитрых заходов. Что вам нужно от моего сына?
Савченко поставил пакеты на бетон и ответил спокойно:
— Никакой тайны, Остап Назарович. Парню сейчас тяжело. В такие дни рядом полезен человек, который не требует исповедей и не лезет под кожу. Скажете уехать — уеду. Без обиды.
С ним была дочь — Дарина Назаровна. Невысокая, сдержанная женщина в темном простом пальто. Она подошла к Максиму без суеты, немного смущенно, но прямо, не пряча глаз.
— Максим Остапович, спасибо вам за Матвея. Я не умею красиво благодарить. Просто каждый день думаю о ваших руках.
— Как он?
В ее глазах впервые появилась улыбка.
— Уже ходит по коридору и требует фисташковое мороженое. Требует так громко, что сестры делают вид, будто их срочно вызвали в другой конец отделения.
— Значит, выздоровление идет правильно. Упрямство у детей часто лучше любых анализов.
Когда машина Савченко скрылась за поворотом, отец потер подбородок и произнес задумчиво:
— Мужик крепкий. Дочь у него тоже без лишнего шума. Но ты голову не теряй. Большие деньги людей портят быстро, а у тебя рана свежая. Не ходи босиком по тем же граблям.
В понедельник Максим вернулся в больницу. Он едва успел переодеться, когда Кравчук втянул его в кабинет и плотно закрыл дверь.
— Садись. На тебя пришла жалоба от несостоявшейся родни. Бумага уже ушла в контролирующую медицинскую комиссию. Содержание — хоть студентам показывай как пример абсурда. Пишут, что ты бросил рабочее место из-за личных дел, поставил больницу в неудобное положение и воспользовался служебным положением, чтобы завести богатого покровителя.
— Какое рабочее место? — Максим даже не сразу сумел подобрать голос. — У меня был выходной. Вы сами подняли меня из дома из-за экстренной операции.
— Я это знаю. Журнал вызовов, камеры, история болезни, протокол операции — все у меня. Документы чистые, как слеза. Но раз бумага подана, будет разбор. Отобьемся, конечно, только нервы потратим.
На заседание явился Павел. Перед главврачом, юристом больницы и представителем коллектива он говорил с большим нажимом, но все более сбивчиво: о чести сестры, о моральном облике врача, о том, что человеку с таким поведением нельзя доверять детей.
— Павел, — мягко остановил его юрист, — давайте оставим эмоции для семейного разговора. У вас есть факты медицинского нарушения? Ошибка в лечении? Нарушение графика? Отказ от помощи пациенту?
— Сама ситуация говорит за себя, — пробормотал Павел, теряя прежний напор. — Все гости были возмущены. Это прецедент.
— Гости больницы нас не касаются, — резко сказал Кравчук. — Нас касается ребенок с разрывом печени. Нас касаются документы. Где факты?
Максим коротко изложил хронологию: звонок в пять утра, приезд в больницу, четырехчасовая операция, стабилизация пациента, записи в журнале. В конце добавил, что дед мальчика, Назар Игнатьевич Савченко, готов подтвердить обстоятельства.
На этой фамилии Павел заметно сник. Плечи опустились, взгляд уткнулся в стол. Разбор закрыли быстро: нарушений не нашли.
В коридоре Максим прислонился затылком к холодной стене. Пока заседание продолжалось, он держался на злости и внутренней собранности. Теперь они ушли, и ноги вдруг стали ватными.
У регистратуры его догнал Савченко.
— Ну что, кого давить?
— Никого. Все закрыли. Нарушений нет.
— Тогда обедать. В нормальное место. И не спорьте, доктор. А то опять возьмете в буфете макароны, которые сами себя стыдятся…
