Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

До звонка будильника оставалось пять минут, когда Максим открыл глаза. Так бывало каждое утро: тело обходилось без подсказок механизма. В темноте он смотрел в потолок и слушал старую сосну у забора. Скрипела — стало быть, ветер повернул с севера и за ночь подморозило ещё сильнее.

Нащупав ногами тапки, он добрался до кухни. От печи ещё шло тепло. Максим добавил дров, поставил греться чайник и остался у окна. Березовец спал; улица была неподвижна и темна, лишь возле клуба перемигивался фонарь. Уже полгода так. Починить его собирались ещё в сентябре.

Чай он выпил на ногах. Взгляд задержался на углу стола: пустой бутылки там не было. Накануне Степан Павлович задержал его после смены, и к магазину Максим не успел. Бросать он не собирался, но теперь, вспомнив о вчерашнем, не почувствовал сожаления. Раньше ведь вернулся бы, постучал Ларке в окошко — своим она отпускала и в неурочное время. А вчера обошёлся.

Одеваясь, он обмотал шею шарфом, который мать связала ещё при живом отце. Натянул рукавицы, открыл дверь — и мороз сразу перехватил дыхание. В городе холод мог приятно пощипывать щёки; здешний, лесной, входил в лёгкие, как стекло. Максим выдохнул столб пара и пошёл.

До артельного гаража было немногим меньше километра. Знакомая дорога вела мимо заколоченного дома, школы с тёмными окнами, к перекрёстку с водоразборной колонкой. Там он остановился. Спросонья, при мигающем свете, ему сперва почудилось, что глаза обманывают.

Нет. Спиной к деревянному щиту прижималась женщина. По осанке угадывалась молодость, но так не стояли ни в ожидании автобуса, ни выйдя ненадолго подышать. Так стояли, когда идти уже некуда. Максим присмотрелся к большому, укутанному в несколько слоёв свёртку у неё на руках. Тот шевелился.

— Здравствуй, — сказал он, подойдя. Обращение на «ты» вышло само, по-деревенски.

Она вздрогнула, крепче обхватила свёрток и подняла голову. На белом лице выделялись почти синие губы; тени под глазами были такие, словно женщина несколько суток не спала. Красивая. Мысль мелькнула и отступила: сейчас было не до этого.

— Здравствуйте, — негромко отозвалась она. В голосе слышалась хрипотца — от холода или от слёз.

— Давно здесь?

— С ночи, — ответила она после молчания.

Максим посмотрел на крошечный нос, выглядывавший из-под одеяла.

— Дочка, — сказала женщина, слегка покачивая свёрток. — Сейчас спит, а скоро проснётся, и…

Продолжать ей не понадобилось.

— Идти-то есть куда?

— Нет.

Без объяснений, без лишних слов. Это ему понравилось.

— Откуда пришла?

— Из Дальнелесья. Пешком. Хотела в фельдшерский пункт, а он закрыт. Не знала, что так рано…

По зимнему просёлку оттуда было двадцать километров. Максим опустил глаза на её осенние сапоги, совсем негодные для такого холода, и подумал, сколько часов заняла дорога.

— С документами у тебя как?

Вопрос, кажется, удивил её, но не обидел.

— Паспорт со мной. И Дашина метрика.

Он вынул из кармана ключи: большой открывал входную дверь, маленький — сени. Секунду подержал их перед собой и протянул незнакомке.

— Пройдёшь туда два квартала, свернёшь направо. Последний дом. Крыльцо серое, деревянное, увидишь. — Помолчав, он продолжил: — Печь в зале. Справа в сенях дрова, уже колотые. Над плитой полка, там спички. Поесть найдётся, хоть и немного. Холодильник от окна справа.

Она молча переводила взгляд с него на ключи.

— А вам не страшно?

— Чего бояться?

Женщина чуть поморщилась. Может, собиралась напомнить, что они друг друга не знают, однако произнесла другое:

— Ничего. Спасибо.

— Тут соседи любопытничают, — предупредил Максим, поворачиваясь. — Без нужды не выходи. После шести вернусь.

Пройдя несколько шагов, он оглянулся: женщина уже двигалась в указанную сторону, обеими руками прижимая ребёнка. Максим прибавил ходу. До гаража оставалось полкилометра.

В посёлке Максим Бондарь считался своим — это определялось не одним местом рождения. Уехать при первой возможности мог любой; он же вернулся, хотя ничто не мешало остаться в городе.