Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

В школе он справлялся сам, учился хорошо, помощи репетиторов не требовалось. Потом поступил в лесотехнический техникум райцентра. Через два года учёбы вернулся: отец начал нехорошо кашлять, надо было оставаться рядом. Хорошую должность в лесхозе Максим отверг и пошёл валить лес в артель.

Степан Павлович поначалу приглядывался к нему исподлобья. Жёсткий был бригадир, немногословный. Через месяц признал:

— Дело своё знаешь. За такую работу уважаю.

Год спустя отца похоронили. Максим сложил матери новую печь и заново покрыл крышу, до того протекавшую в трёх местах. Сам жил отдельно, один управлялся с хозяйством, откладывал заработанное.

Оксана приехала три года назад — на лето к тётке, отдохнуть от областного центра. Длинноволосая, яркая, смешливая, она держалась так, будто мир создавали с расчётом на неё. На поселковом празднике случай свёл их за одним столом.

Разговор начала Оксана. Максим отвечал скупо, а она смеялась: давно, мол, не попадались мужчины, способные помолчать. Он влюбился без оглядки, всей силой, какая бывает у людей, не умеющих ничего наполовину. Красивого ухаживания у него не получалось. Он находился рядом, возил дрова, приводил в порядок тёткин забор.

— Ты другой, — говорила Оксана. — Надоели пустышки. Мне как раз такой человек нужен.

В ноябре они расписались. Дом Максим к тому времени полностью обустроил, туда и привёз жену. Она уверяла, что ей нравится. Год прожили нормально, затем Оксана заскучала.

Он видел это, но способа помочь не находил. Зарабатывал, отдавал деньги, отремонтировал баню, наладил водопровод. Её всё это не радовало.

— Хочется чего-то другого.

— А чего именно?

Объяснения он так и не добился: то ли она не могла, то ли не желала объяснять.

О Денисе Максим узнал позднее. Сначала Оксана говорила о переписке с подругой, потом — о поездках к родителям. Проверять он не брался: ни следить, ни подозревать не умел.

В то утро ночную смену затянула поломка, и домой он попал лишь после рассвета. На столе лежал листок с несколькими ровными строчками:

«Я встретила человека, который меня понимает, и уезжаю. Желаю тебе всего хорошего. С общей карты я сняла восемьдесят тысяч, которые мы собирали на пристройку. Считаю, что это моя доля».

Стоя над столом, Максим читал записку снова и снова. Смысл был ясен сразу, а отложить листок не удавалось. Наконец он сложил его, с привычной аккуратностью убрал в ящик и отправился спать.

Проспал шестнадцать часов. Затем поел, ушёл на работу, а возвращаясь со смены, купил бутылку.

С того дня миновало восемь месяцев. Вечерняя выпивка вошла в распорядок: он не терял меры, пил столько, сколько требовалось, чтобы унять голову, и засыпал. Утром вставал и шёл на работу, трудился по-прежнему хорошо. Претензий у бригадира не было, пока тот однажды не уловил запах.

— Повторится — уволю.

Максим принял предупреждение кивком. После этого стал осторожнее.

Еженедельно заходила мать с какой-нибудь едой. Смотрела тихо, молчала. Это молчание переносилось тяжелее слов. А соседка Лариса Степановна как-то придержала его у калитки:

— Максим, ты же себя губишь. Не придёт она обратно.

— Знаю.

Он действительно знал и не ждал Оксану. Только не находил причины менять свою жизнь.

К гаражу Максим добрался последним, хотя обычно опережал остальных. Встреча возле колонки отняла время. Степан Павлович вопросов не задавал.

— На две минуты позже пришёл. Всего две, а всё равно опоздал, — сказал он без сердитости. — Забирайся, тебя ждут.

До делянки ехали сорок минут по зимнику. За окном теснились сосны, по пояс погружённые в снег. Рассвет едва пробивался, словно зима скупилась даже на этот тусклый свет. Максим пытался отогнать мысли о незнакомке и оттого всё время возвращался к ней.

Ключи уже отданы, обратно этого не повернёшь. Он даже имени её не спросил, ничего не знал о прежней жизни, о случившемся. Знал только про ночные двадцать километров с ребёнком по морозу. Пришла ведь не к родным и не к приятелям — к незнакомой колонке, на чужой перекрёсток. Значит, в самом деле больше некуда.

— Бондарь!

Максим обернулся. Напротив сидел Юрий Лисовский, молодой парень, второй год в артели.

— Чего это ты уставился? Обычно хоть за газетой сидишь.

— Газеты не взял.

— Ну… — Юрка пожал плечами. — Ночь плохая была?