Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

Больше тот не приставал. Максим опять посмотрел за стекло.

Зимой в лесу всё было иначе. Летом земля мягкая: можно как следует подойти к стволу, выбрать угол. Теперь снег скрывал, что делается возле корней, и ошибку было легче пропустить. На морозе смола застывала, древесина отзывалась другим звоном. Максим улавливал это через рукоять бензопилы, ладонями — будто дерево говорило с ним без слов. Степан Павлович однажды так и заметил: «Бондарь дерево слышит». Сказал без всякой лирики, как называют обычное рабочее умение.

В этот день дело ладилось. Холод сердил цепь, заставлял чаще следить за натяжением, зато сосны одна за другой ложились чисто, в намеченную сторону. Максим не разговаривал и не делал лишних движений. Юрка обрубал сучья, Андрюша Мельник складывал хлысты. Давно сработавшейся бригаде слова почти не требовались.

К обеденному перерыву Максим уже согрелся. На краю делянки разожгли небольшой костёр; Степан Павлович вынул термос. За чаем больше молчали. Юрка рассказывал, что жена хочет другую машину, но Максим слушал невнимательно.

Потом темп снизился: усталость была ни при чём, впереди стояли более крупные деревья, сложнее становился участок. Особенно задержала Максима наклонённая сосна. Ошибись с подпилом — упадёт не туда. Он дважды обошёл ствол, ощупал кору, определил ветер и только тогда пустил пилу.

Сосна легла куда было намечено.

— Здорово вышло, — отозвался Юрка.

Максим ничего не ответил.

В 16:00 уже начало темнеть. Бригада быстро собралась, погрузилась в машину. На обратной дороге Максим смотрел в окно, а рядом дремал Степан Павлович. Эту его привычку знали все.

Уже в посёлке Максим по привычке вспомнил о магазине — и задержался на этой мысли. Бутылка, как каждый вечер. Только брать её не хотелось. Никакого решения он не принимал и объяснения не нашёл: то ли потому, что дома теперь люди, то ли без причины.

В магазин он всё же завернул. Постояв у полки, выбрал чай и кулёк карамели в ярких, детских обёртках. Подумал, добавил сгущёнку. Ларка из-за прилавка поглядела удивлённо, но промолчала.

Свет в собственном окне он заметил издалека. Странное ощущение — не неприятное, именно непривычное. Максим не помнил, когда в последний раз возвращался к дому и видел в окне свет. Жёлтый, тёплый: значит, включили не верхнюю лампочку, а торшер у дивана. Это светлое пятно на тёмном фасаде почему-то заставило его замедлить шаг.

Несколько секунд Максим стоял, глядя на светлое пятно среди тёмного фасада. Потом, не задумываясь, подошёл заглянуть внутрь.

Первым бросился в глаза порядок. Без показной вылизанности: вещи будто обрели свои места, хотя этих мест он прежде не знал. На протёртом столе не было прежнего беспорядка; книги, до которых у него не доходили руки, выстроились ровно.

Пол.

Максим присмотрелся: доски посветлели. Его вымыли.

На диване читала утренняя незнакомка. Узнал он её сразу, хоть прежде видел лишь в потёмках. Книгу взяла с его полки. Под боком, укрытый чем-то мягким, лежал ребёнок, а лицо женщины было спокойным — совсем не таким, каким запомнилось у колонки.

Так он простоял около полуминуты, пока не заметил, что подглядывает, как чужой у чужого окна. Тогда двинулся к двери.

Едва он оказался в сенях, женщина вскочила. Из комнаты донеслись быстрые шаги — наверное, она спешила встретить его у порога. Максим разулся, снял куртку, потом вошёл. Ира стояла посреди комнаты. Только что, за окном, её лицо казалось спокойным; теперь оно стало напряжённым, словно она не знала, каким окажется хозяин дома и как отнесётся к тому, что увидит.

— Здравствуйте. Извините, я тут немного убралась. Вы не сердитесь?

Он оглядел стол, книжную полку, чистые доски.

— Не сержусь.

Она поняла и едва заметно улыбнулась.

— Даша заснула. Утомилась сегодня.

— Ела?

Женщина моргнула.

— Что?

— Девочка поела?

— Да, крупу нашла, сварила ей каши на плите. Надеюсь, можно было.

— Ещё что?

— Суп приготовила, из ваших продуктов. Картошка, лук, морковка. В морозилке мясо было.

— Давно лежало.

— Я проверила, по запаху хорошее. Хотите, подам?

Объясняла она торопливо, словно опасалась обвинений. Максим снял и повесил свитер, помыл у рукомойника руки и вернулся.

— Подавай.

Она управилась быстро: поставила тарелку, положила ложку, аккуратно нарезала хлеб. Даже ломти получились ровными, словно никто не торопился. Усевшись, Максим спросил:

— Как тебя звать?

— Ирина.

— Ира? А я Максим. — Он указал на спящего ребёнка. — А дочку?