Лесоруб дал ключи женщине с ребёнком, встреченной у колонки, но вечером увидел в доме перемены

Он зачерпнул суп. Горячий — должно быть, она не давала ему остыть. Попробовал: хорошо. Без затей, без ресторанных выдумок, приготовлено как надо.

За едой Максим молчал. Ира не стояла над ним: убрала со стола лишнее, отошла к плите и оставила его в покое. Это ему пришлось по душе — он не любил, когда за спиной ждут оценки каждого куска. Когда тарелка опустела, Максим поднял на Иру глаза.

— Вкусно.

Теперь её улыбка задержалась дольше.

— Спасибо.

— Выпьешь чаю?

Её удивление было заметно.

— Если вас не затруднит.

— Тогда ставь чайник.

Когда чай был готов, сели друг напротив друга, каждый со своей чашкой. Максим выложил между ними карамель.

— Вы за конфетами ходили? — Ира посмотрела на кулёк.

— Девочке взял. На завтра.

Она ответила не сразу:

— Спасибо вам. Но вы ведь нам ничего не должны.

— Долги тут ни при чём. Никто никому не должен.

Внимательный её взгляд словно что-то проверял. Потом она кивнула.

Посёлок за окном затихал. Издалека разок донёсся собачий лай. Максим допил, поднялся и убрал чашку.

— Устраивайтесь справа, в комнате. Кровать там, бельё чистое достанешь из сундука. Вам с ребёнком будет удобно. Я на диване сплю, — показал он. — Ночью печь не трогай, тепла до утра хватит.

Ира тоже встала.

— Максим… Я и слов не нахожу, как вас благодарить. Не привыкла, чтобы чужие люди так…

Впервые она назвала его по имени. Он заметил, что смущения в этом обращении не было.

— Девочка ведь замёрзла бы.

Она молчала.

— Доброй ночи, — сказал он и направился к дивану.

Ира немного постояла, затем тихонько занялась ночлегом в правой комнате. Он слышал, как она осторожно забирала Дашу, не разбудив, как скрипнула кроватная пружина. После всё стихло.

Лёжа под одеялом, Максим смотрел в потолок. Тепло, запах супа и ещё какой-то запах, для которого у него не было точного слова. Жилой.

Живой.

Давно ли дом пах так — он не помнил. Закрыл глаза и уснул, без привычной тупой тяжести в голове. В ту ночь был только сон.

Разбудил его раньше обычного незнакомый мягкий звук. Максим слушал с закрытыми глазами, пока не разобрал: ребёнок разговаривает с собой. Никакого плача. Так маленькие смотрят после сна на незнакомый потолок, ещё не понимая, что он незнакомый. В голосе смешивались вопрос и удивление.

Он открыл глаза — в доме уже светло. Поднялся, потянулся и пошёл на кухню. Ира помешивала что-то в маленькой кастрюле. Одежда на ней была вчерашняя, другой, видно, не имелось.

— Доброе утро, — сказала она, обернувшись. — Даше кашу приготовила. Вам крупа не требовалась?

— Нет. — Максим подошёл умыться. — Сегодня отдыхаю, воскресенье.

— А… — Она помолчала. — Тогда нам пора. Фельдшерский пункт сегодня откроют. Я…

— А оттуда куда пойдёшь?

По тому, как она замолчала, было видно: этот вопрос она себе уже задавала. Удивления не было — ответить оказалось нечего.

— Не знаю. Правда.

Максим вытер руки и устроился за столом.

— Даша не болеет?

— Нет, она у меня крепкая. Всегда такая, — в её голосе неожиданно появилось тепло. — Порой мне кажется, это она меня держит, а не я её.

Он взглянул на дверь комнаты.

— Покажи её.

Ира слегка удивилась, но пошла; Максим поднялся следом. Девочка лежала в середине кровати между подушками, положенными с двух сторон, чтобы не скатилась. Круглое маленькое лицо, тёмные бесстрашные глаза. На вид около года, может, немного старше или младше.

Они смотрели друг на друга. Потом Даша улыбнулась — без причины, как умеют дети, ещё не научившиеся вкладывать в улыбку умысел. Максим в ответ не улыбнулся. Постоял и вышел.

На кухню Ира вернулась за ним. Он сел.

— Оставайтесь пока здесь.

— Что? — Она повернулась к нему.

— Поживёте, пока не разберётесь. Всё равно комната пустует. — Он ненадолго умолк. — Но у поселковых языки длинные. Спросят — говори, дальняя родственница, двоюродная. Так болтовни меньше будет.

Ира долго смотрела на него.

— Мы вас не стесним?

— Нет.

Она сглотнула.

— Спасибо. Можно я тогда буду готовить, по хозяйству помогать?