По дороге Максим набрал отца.
— Пап, свадьбы не будет. Я к тебе. Расскажу, когда приеду. И приготовь что-нибудь, пожалуйста. Я такой голодный, что могу начать грызть дверные косяки.
— Принял, — после короткой паузы ответил Остап Назарович. — Мясо поставлю греться. Косяки не трогай, я их своими руками ставил.
Отец встретил его во дворе, вытирая руки старой тряпкой. В гараже на верстаке лежали ключи, рядом — разобранная железная деталь. Остап Назарович одним взглядом отметил усталое лицо сына, помятый вид, пустые руки и отсутствие крови на одежде. Вопросов не задал.
— В гараж, — сказал он. — Сейчас сварю кофе. Настоящий, черный, чтобы ложка в нем думала, прежде чем падать. Ты такой пьешь, когда жизнь дает по затылку.
Внутри пахло металлом, старым деревом и машинным маслом. Максим сел на табурет и рассказал все: ранний звонок Кравчука, операцию, ресторан, Савченко, конверт в кафе. Отец слушал, не перебивая. Пока сын говорил, он зажал в тиски железку и вел напильником по краю — медленно, ровно, будто снимал лишнее не с детали, а с самого дня. Только когда Максим замолчал, Остап Назарович отложил инструмент и сделал глоток из надколотой кружки.
— Я тебе давно говорил: смотри не на улыбку, когда все гладко. Смотри, где человек стоит, когда в тебя летит камень. Если за три года она ни разу не встала рядом, значит, это не жена. Так, красивая вещица на чужом пульте. Нажали кнопку — повернулась куда велели.
— Пап, только не начинай с «я предупреждал».
— Не начинаю. Я фиксирую результат. Мальчишка живой — вот что главное. Ты сделал то, что должен был. Остальное пережуешь. Люди, которые не умеют держать слово, уходят. Дети, которых успели спасти, остаются.
Максим усмехнулся — устало, криво, но все-таки живо. Отец заметил эту усмешку и чуть заметно выдохнул. Значит, не сломан. Значит, держится.
Семья Билык приехала через два часа. Три дорогие машины встали у калитки так, словно приехали осаждать дом. Остап Назарович вышел на крыльцо один и жестом велел Максиму не показываться.
Первой к калитке подошла Валентина Петровна. На ее лице держалась улыбка, прибитая к щекам одной только волей.
— Остап Назарович, добрый день. Мы все обдумали, успокоились. Понимаете, день нервный, регистрация, гости, столько шума… Вышло ужасное недоразумение. Максим ведь почти член нашей семьи.
Отец стоял выше, на ступеньке, руки держал в карманах рабочих брюк. Его голос был ровный и холодный, как край металлической линейки.
— Утром вы послали моего сына прочь. Через несколько часов он стал почти родным. Скажите, Валентина Петровна, когда именно у вас зрение наладилось?
— Ну зачем так цепляться к словам? Все были на эмоциях.
Павел сделал шаг вперед.
— Мы приехали не к вам. Это касается Максима и Алины. Пусть они сами поговорят, без посредников.
— Максима и Алины больше нет, — отрезал Остап Назарович. — Ваша дочь надела чужое кольцо, гости выпили за новую пару, праздник продолжился. Спектакль окончен. Калитка закрыта.
Водитель Савченко, который все это время молча стоял возле забора, подошел и вежливо попросил освободить проезд. Валентина Петровна посмотрела на него, потом на темную машину у обочины, потом на дом — и по ее лицу было видно, как быстро в голове рассыпается прежний расчет. Через минуту все три машины уехали без единого громкого слова…
