Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Михаил отложил сеть.

— Оксана. А если я останусь? Люди что скажут? Скажут: «Бондарь у вдовы прижился, на готовое пришёл. Дом чужой, сын чужой, хозяйка сама всё тянула, а он в карты проиграл. Да так и остался».

— Пусть говорят. Мне не с этими людьми жить.

Оксана встала, собрала подол с горохом.

— Значит, ты не про людей думаешь, Миша, ты про себя. Тебе гордость дороже.

И ушла в дом. Михаил просидел на крыльце до полуночи, потому что она была права и потому, что он уже знал, что сделает. Просто ещё не знал, хватит ли на это лета.

Июнь начался с сенокоса. Сенокос в лесу — дело короткое и злое. Успеть надо между дождями, а дожди в июне идут через день. Косили всем селом от темна до темна, потом гребли, потом метали стога.

Михаил косил так, что мужики за ним не поспевали. Он вставал в четыре, уходил на дальний покос за Ланевицу и возвращался в темноте. За две недели он накосил и сметал шесть стогов: три Оксане, два деду Аркадию, который уже не мог косить по здоровью, и один бабке Вере. Денег не взял ни с кого.

— Ты, Бондарь, — сказал Мельник, — как будто грехи замаливаешь.

— Может, и замаливаю, — ответил Михаил.

Но главное в июне случилось не на покосе. В середине месяца в Вербогорье приехал человек, сошёл с попутной машины у сельпо, спросил, где живёт вдова Кравченко, и пошёл прямо к Оксаниному дому.

Мужчина лет сорока, в городском плаще, с чемоданчиком. Лицо какое-то знакомое, но незнакомое. Оксана открыла дверь и отшатнулась.

— Роман.

— Здравствуй, Оксана.

Это был Роман Кравченко, старший брат Виктора. Уехал из Вербогорья ещё до войны, жил в большом городе, работал в снабжении. На похороны брата не приезжал, прислал телеграмму, что в командировке.

Он сел за стол, положил чемоданчик на колени и сразу перешёл к делу.

— Я по поводу дома. Дом отцовский. Строил его отец, потом Виктор достраивал. Я в нём вырос. По закону я наследник наравне с Виктором был. А раз Виктор помер, значит, моя доля никуда не делась.

Оксана села напротив, руки положила на стол.

— Роман, дом отец Виктору отписал. Бумага есть.

— Бумага бумагой, а я в суд подам. Половину присудят. Я узнавал.

— У Виктора сын растёт.

— Сын пусть растёт. Я не против. Я предлагаю по-хорошему. Ты мне выплачиваешь половину стоимости. Я подписываю отказ и больше меня не видишь. Три тысячи.

Оксана побледнела. Таких денег у неё не было и близко. И тут из сеней вышел Михаил. Он всё слышал.

— Здорово, Роман.

Роман обернулся и прищурился.

— Бондарь, ты тут откуда?

— Я тут работаю.

— А, — Роман усмехнулся. — Слыхал, слыхал. В карты, говорят, проигрался. Ну и дела в Вербогорье.

Михаил подошёл к столу и сел рядом с Оксаной, не напротив Романа, а рядом с Оксаной. И Роман это отметил.

— Роман, ты Виктора хоронить не приезжал.

— Я в командировке был.

— Ты и на девять дней не приезжал, и на сорок, и на годовщину.

— Тебе-то что?

— Мне ничего. Я просто считаю: три года ты про дом не вспоминал, а как узнал, что Оксана ссуду закрыла и дом окончательно её, так сразу приехал. Совпало, да?

Роман покраснел.

— Ты меня не учи, я в своём праве.

— Вправе, — согласился Михаил. — Подавай в суд. Только я тебе скажу, чем это кончится. Суд назначит оценку. Оценщик приедет и запишет: дом требует капитального ремонта. Крыша перекрыта прошлой осенью. Кем? Мной. Крыльцо переложено в мае. Мной. Печь перебрана мной, забор новый — мной, двор крыт мной. И я в суде скажу, что делал это за плату, оплату не получил, и предъявлю свой счёт.

— Половина стоимости дома, Роман, — это как раз то, что я за год в него вложил. Хочешь, поделим? Ты свою половину получишь, я свою, и останется Дениске от отцовского дома ровно ничего.

В избе стало тихо. Оксана смотрела на Михаила. Михаил смотрел на Романа. Роман пожевал губами.

— Ты этого не сделаешь.