Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Верёвка выдержала. Шестеро мужиков тянули её так, что двое потом ходили с растянутыми спинами. Михаила выволокли на берег метрах в 100 ниже по течению, между двумя льдинами, которые чуть не сошлись над ним. Он был жив, даже в сознании, только говорить не мог. Челюсть свело от холода.

Оксана бежала эти сто метров по кромке берега, по грязи, по мокрому снегу, потеряв один валенок, упала на колени рядом с ним, стянула с себя полушубок и накрыла.

— Живой, живой, дурак, живой. — А потом вдруг ударила его кулаком в грудь. Слабо, беспомощно. — Живой.

Вода в Ланевице упала за четыре часа. Огороды спасли.

Баню деда Аркадия унесло, но баню было не жалко. Михаила отнесли домой и уложили на печь. Он проспал сутки, а когда проснулся, первое, что увидел, — Оксану. Она сидела рядом на табуретке, спала сидя, положив голову на край печи, и даже во сне держала его за руку.

Первую неделю мая Михаил провёл в постели. Простуда обернулась воспалением лёгких, и Лариса Олеговна, та самая фельдшерица из Дубравины, приезжала два раза, ругалась и колола ему уколы.

— Ну что за мужик? — говорила она Оксане. — Зимой ноги, весной лёгкие. Ты его хоть привязывай.

— Я пробовала, — отвечала Оксана. — Он верёвки рвёт.

В доме всё изменилось после половодья. Незаметно, без слов. Просто Михаил больше не спал в мастерской. Просто Оксана перестала называть его Михаилом Сергеевичем. Просто Дениска теперь звал его дядей Мишей, так, как зовут не соседа, а своего.

И всё Вербогорье это видело. Перестали кричать через забор, перестали хихикать. Бабка Вера, встретив Оксану у колодца, сказала прямо:

— Ты, Оксана, замуж-то за него выходи. Чего людей смешить?

— Он до Покрова мне долг отрабатывает, — ответила Оксана.

— Дура ты. Какой долг? Он у тебя в глазах живёт, а ты про долг, — сказала бабка Вера, но Оксана ушла с вёдрами, ничего не ответив.

А 10 мая Ткача сняли. Приехала комиссия, проверила амбарные книги и нашла много интересного. Списанная ссуда Кравченко была не главной. Главное было в другом: два года Ткач вместе со своим кумом Розеном сдавал в заготконтору колхозную пушнину по сортам ниже настоящих, а разницу клал в карман. Охотники получали копейки, Розен ставил свою печать, Ткач подписывал акты.

Дело завели, но негромкое. Ткача сняли с председателей, исключили из партии и перевели куда-то в леспромхоз кладовщиком. Розен уехал раньше, ещё в апреле, не дожидаясь.

Новым председателем выбрали агронома Василия Григорьевича Мельника, молодого, дотошного, с очками и тетрадкой, куда он записывал вообще всё. Первое, что сделал новый председатель, — обошёл всё село пешком и записал, у кого что не так с домом.

У Оксаны он пробыл дольше всего, потому что Михаил как раз перекладывал крыльцо.

— Бондарь, — сказал Мельник, посмотрев на работу. — Ты, я слышал, столярничаешь?

— Батька учил.

— У нас в школе парты развалились. Половина. Дети на ящиках сидят. Возьмёшься? Оформлю по трудодням.

Михаил посмотрел на Оксану.

— Мне до Покрова тут отрабатывать.

Мельник поднял брови.

— Это ещё что за крепостное право?

Оксана вспыхнула. Первый раз за всё время Михаил увидел, как она краснеет.

— Берись, Миша, я разрешаю. Всё равно у меня работы до сенокоса немного.

Так Михаил стал делать парты в школьном сарае, с Дениской в подмастерьях. Дениска шкурил, Михаил строгал. К концу мая в школе стояло 32 новые парты, пахнущие сосной.

А учительница Нина Степановна, старая дева лет шестьдесят, повесила в классе табличку: «изготовлено с М. Бондарём и Д. Кравченко». Дениска ходил в школу как на праздник и каждый день заводил одноклассников посмотреть на табличку.

В конце мая случился разговор, после которого всё стало ещё сложнее. Вечером они сидели на крыльце. Дениска спал, пахло черёмухой. Михаил чинил сеть. Оксана лущила прошлогодний горох.

— Миша, осенью Покров.

— Знаю.

— Уйдёшь?

Михаил не поднял головы от сети.

— А ты хочешь, чтоб остался?

Оксана помолчала.