Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Роман встал, взял чемоданчик, у двери обернулся.

— Ладно, бог с вами, пусть живёт мальчишка.

И вышел. Оксана долго молчала, потом сказала тихо:

— Ты бы правда мог, по бумагам мог. Ты за год в этот дом столько вложил, что тебе его половина и так причитается.

Михаил пожал плечами.

— Оксана, я в этот дом не доски вкладывал.

И вышел во двор к недоделанной телеге.

Июль выдался жаркий и грозовой. Лес стоял душный, звенел мошкой, по вечерам на горизонте громыхало. 15 июля Дениска пропал. Он ушёл утром за малиной на дальний склон, куда все вербогорские ребята ходили. Идти туда час, места знакомые. Взял корзинку, взял хлеба в тряпице, сказал матери, что вернётся к обеду.

К обеду он не вернулся, к вечеру тоже. В восемь часов Оксана побежала по соседям. К девяти на берегу собралось человек двадцать. Разошлись по склону цепью, с фонарями, кричали до полуночи. Ничего.

Ночью пришла гроза такая, что молнии били одна за другой, а дождь стоял сплошной стеной. В такую ночь в лесу мокнет и мёрзнет даже взрослый мужик.

Оксана сидела на крыльце, не заходя в дом, промокла до нитки и не замечала. Бабка Вера дважды приносила ей платок, дважды уносила обратно.

Михаил ушёл в лес ещё до грозы, один. Он вернулся под утро, грязный, ободранный, с пустыми руками. Оксана вскочила.

— Нашёл?

— Нет. Но след нашёл. Он не на малинник пошёл, Оксана. Он пошёл вверх по ключу.

— Куда?

Михаил молчал секунду.

— К Яровому ключу. К моему зимовью.

— Зачем?

— А затем, что я ему в июне сказал, что там на солонце лось ходит и что я его осенью с собой возьму, а он, видно, решил сам сходить и посмотреть.

Оксана схватилась за косяк.

— Это же двадцать восемь километров.

— И он в них ушёл. Только не дошёл. Я на седьмом километре его корзинку нашёл у ручья. Дальше след пропал, ливень смыл. Он там один в грозу. Он там один, — повторил Михаил.

И пошёл в мастерскую собираться по-настоящему: с котомкой, с топором, с ружьём, своей двустволкой, которую Оксана впервые за девять месяцев сняла со стены и сама подала ему в руки.

Искали всем селом трое суток. Мельник выгнал на поиски весь колхоз, остановив работы. Из района приехали шесть милиционеров и человек из лесхоза с собакой. Собака след не взяла. После ливня земля не пахла ничем. Прочесали склон, прочесали берег, прочесали старую гарь. Люди возвращались, падали спать на два часа и уходили снова.

На третий день милиционер из района, немолодой, усталый, сказал Мельнику вполголоса, но Оксана услышала: — Трое суток в лесу. Мальчишке десять, готовьте мать.

Оксана не заплакала. Она подошла к нему и сказала ровно: — Мой сын живой, я знаю. Ищите дальше.

А Михаил в эти трое суток не спал вообще. Он шёл не как все. Он не прочёсывал цепью. Он сел на пенёк на седьмом километре, там, где нашёл корзинку, и просидел час, пытаясь думать, как думает десятилетний мальчишка, заблудившийся в лесу ночью.

Мальчишка идёт вверх по ручью, потому что помнит: по ручью выйдешь к людям. Потом ручей раздваивается, мальчишка выбирает тот, что пошире. Потом гроза. Мальчишка бежит, теряет направление, забирается под выворотень, утром выходит и идёт уже не туда, потому что солнца нет, небо в облаках, а мох он ещё читать не умеет. Куда он придёт?

Михаил взял свою старую карту, самодельную, охотничью, где были отмечены все ключи, солонцы и зимовья, и повёл пальцем. Он уйдёт на гнилую падь.

Гнилая падь была плохим местом. Болото, бурелом, куда даже охотники не ходят. Милиционер, когда Михаил сказал, только рукой махнул: — Туда ребёнок не залезет.

— Залезет. Он же не знает, что туда нельзя.

Михаил ушёл в гнилую падь один вечером третьего дня, потому что все остальные валились с ног. Он нашёл Дениску на четвёртые сутки, в четыре утра. Мальчишка сидел на поваленной сосне посреди болота, обхватив колени. Босой — сапоги засосало в трясине, искусанный мошкой так, что лицо распухло, без хлеба, без ножа, без огня, но живой.