Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Михаил вытащил его из болота, снял с себя рубаху, замотал ему ноги, посадил на плечи и понёс. Нёс двенадцать километров. Дениска всю дорогу говорил без остановки, будто боялся, что, если замолчит, то всё исчезнет. Говорил, что не плакал, но только чуть-чуть, что ел ягоды, что ночью прятался под корягой, что видел медведя, но медведь был далеко, что он всё равно бы вышел, просто хотел отдохнуть, а потом вдруг замолчал и сказал в самое ухо: — Дядь Миша, я знал, что ты придёшь.

Михаил споткнулся на ровном месте.

В Вербогорье они вошли в полдень. Их увидели ещё с горы, ударили в рельсу у конторы. Так в Вербогорье подавали сигнал сбора. Всё село высыпало на улицу. Оксана бежала навстречу первой. Она бежала, спотыкаясь, теряя платок. И когда добежала, то не смогла ни слова сказать, только вцепилась в них обоих — в сына, сидящего на плечах, и в человека, который его нёс.

И тогда при всём Вербогорье, при бабах, мужиках и ребятне, при деде Аркадии и председателе Мельнике Оксана Кравченко обняла Михаила Бондаря и заплакала ему в плечо в голос. И никто в Вербогорье не засмеялся, никто не сказал ни слова. Дед Аркадий снял шапку, а за ним и остальные мужики сняли шапки, будто на молебне.

В августе Дениска отлежался и снова стал бегать. Ноги зажили, мошкариные укусы сошли. Осталась только привычка просыпаться ночью и проверять, дома ли все.

И в августе Михаил сделал то, что откладывал три года. Он взял ружьё, взял Дениску и повёл его на Ланевицу, к Медному камню. Они сели на берегу. Река в августе была тихая, прозрачная, с песчаными косами. Не верилось, что весной она ломала лёд.

— Денис, я тебе должен одну вещь рассказать, тяжёлую.

И рассказал всё про затор, про брёвна, про то, как Виктор снял с плеча ружьё и протянул ему, про то, как прыгнул и не дотянулся, про то, как потом три года не мог прийти к ним в дом.

Дениска слушал, глядя на воду. Лицо у него становилось всё темнее. Когда Михаил замолчал, мальчишка встал: — Значит, ты был там, ты был рядом и ты его не вытащил?

— Не вытащил.

— Ты же сильный. Ты меня двенадцать километров нёс, а его не вытащил!

Дениска кричал, и голос у него срывался.

— А ружьё взял? Папкино ружьё взял себе и три года из него стрелял. И к нам не приходил. Мы с мамкой одни тут, а ты?

Он захлебнулся, а потом развернулся и побежал. Михаил не стал его догонять. Он сидел на берегу до темноты.

Дениска не разговаривал с ним четыре дня. Спал у бабки Веры. Обедать приходил, но садился на край лавки и молчал. Оксана не вмешивалась. Один раз только сказала Михаилу: — Правильно сделал, что рассказал. Он бы всё равно узнал. Лучше от тебя.

— Он меня теперь ненавидит.

— Он не тебя ненавидит, он то, что отца нет, ненавидит. А больше некого.

На пятый день Дениска пришёл в мастерскую сам, встал в дверях, шмыгнул носом: — Дядь Миша.

— Что?

— А он, папка, сильно мучился?

Михаил отложил рубанок, посмотрел мальчишке в глаза: — Нет, всё очень быстро было. Он даже испугаться не успел.

Это была правда. И Дениска это почувствовал. Он постоял ещё немного, потом подошёл и сел рядом на верстак.

— Дядь Миша, а ты меня научишь из ружья стрелять?

— Из моего — научу, а из папкиного начнёшь стрелять в четырнадцать лет. Так мать решила и правильно решила.

Дениска кивнул, и с этого дня между ними больше никогда ничего не стояло.

В сентябре Михаил начал пропадать: уходил после утренних дел и возвращался затемно. На вопросы отвечал коротко, по делам. От еды отказывался, ел на ходу. Из сарая исчезли пила, тесло, скобы и весь запас гвоздей, который он копил с весны.