Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

Дениска, конечно, всё разнюхал первым. Он два раза проследил за Михаилом и оба раза возвращался с горящими глазами, но на все расспросы матери надувал щёки и молчал, потому что дал слово.

— Мамка, я не могу сказать. Это мужское дело.

— Какое ещё мужское дело? Тебе десять лет, уже почти одиннадцать.

В конце сентября, за две недели до Покрова, в Вербогорье пришла первая пороша. Утром всё было белое и тихое. И в это утро Оксана не выдержала. Она дождалась, когда Михаил уйдёт, надела полушубок и пошла по его следу.

След вёл из села вверх, на угор, к старым берёзам, где раньше стояла деревня Старолесье, сгоревшая ещё до войны. Оксана поднялась на угор и остановилась.

На поляне, на высоком месте над всей Ланевицей, стоял дом, недостроенный, но уже под крышей, пятистенок, из отборной сосны, с большими окнами на восход, с высоким крыльцом. Рядом — сруб будущей бани, штабель тёса, бочка с олифой, а на крыльце сидел Михаил и обтёсывал перила.

Оксана стояла на краю поляны минут пять, прежде чем он её заметил. Михаил встал, вытер руки о штаны. Вид у него был виноватый, как у мальчишки, которого застали за курением.

— Ты чего тут? — спросил он.

— Я по следу шла, — сказала Оксана. Голос у неё не слушался.

— Миша, что это?

— Дом.

— Я вижу, что дом. Чей?

Михаил помолчал: — Мой. Я его с августа ставлю. Мужики помогали, кто как мог. Аркадий брёвна дал. Мельник лошадь выделял, Дениска гвозди подавал.

Оксана медленно пошла к крыльцу.

— Ты уходишь. Ты поэтому дом строишь, чтобы жить отдельно. Нет, ты скажи, ты весь месяц молчал. Я думала, ты в район собираешься, а ты вот что? Дом. Значит, останешься в Вербогорье, но отдельно. Ну хорошо, хорошо, так тоже можно.

Она говорила быстро, зло, а лицо у неё было такое, что Михаил не выдержал: — Оксана, замолчи, пожалуйста.

Она замолчала. Михаил положил топор, сел на ступеньку.

— Ты помнишь, что ты мне в мае сказала, что тебе стыдно, что ты меня выиграла, как телегу? А мне было стыдно другое: что я к тебе пришёл голый, проигравшийся дурак с одним топором. Всё, что у меня было, — изба на краю села, мышами траченная, и слава первого хвастуна на Ланевице. Если бы я остался, я бы остался в твоём доме, у твоего сына, на твоей печке и до конца жизни слушал бы за спиной: «Бондарь у вдовы пристроился».

— Мне на людей плевать.

— А мне нет. Я не хочу, чтобы тебе про меня хоть слово плохое сказали. Никогда. Поэтому я доработаю год до последнего дня, как обещал, а теперь у меня свой дом. Свой, понимаешь? И я тебя в него не тащу. Я тебе его показываю.

Оксана села рядом с ним на ступеньку, прямо в снег. Долго молчала.

— Печь класть будешь в октябре?

— Глину уже привёз.

— Печь не так надо. Русскую делай с подтопком. Зимой тут ветер с реки, одной русской не натопишь.

— Сделаю с подтопком.

— И окно вот тут ещё прорубить на полдень, иначе зимой темно будет, а ребёнку уроки учить.

Михаил осторожно скосил на неё глаза.

— Какому ребёнку? Оксана не ответила, только встала, отряхнула снег и пошла вниз с угора. Но с того дня она приходила туда каждый день, носила ему обед, мазала пазы мхом и один раз чуть не подралась с Михаилом из-за того, где ставить полати.

А Покров наступил 14 октября, ровно через год. В Вербогорье в этот день, как всегда, топили бани, а вечером мужики собирались у деда Аркадия. И, конечно, в этот раз собрались все, даже те, кто в карты отродясь не играл, пришли смотреть, потому что все помнили, чем кончился прошлый Покров.

Михаил пришёл к Аркадию в восемь вечера один, в новой рубахе. В избе было не протолкнуться. Дед Аркадий сидел во главе стола, торжественный, как председатель на собрании.

— Ну, Михаил Сергеевич, говори при народе.

Михаил снял шапку.

— Мужики, ровно год назад я тут проиграл в карты сам себя. Вы все свидетели. Условие было — год работать на Оксану Петровну Кравченко, от Покрова до Покрова. Сегодня Покров.

— Отработал? — спросил Аркадий.

— Отработал. День в день. Оксана Петровна претензий не имеет.