Михаил проиграл вдове в карты, а расплачиваться ему предстояло целым годом работы в её доме

И тут дверь открылась. Оксана вошла в избу в тёмном платье, с белым воротничком, с прямой спиной, как год назад. Только глаза были другие, совсем не как у старухи. За ней бочком протиснулся Дениска.

— Скажу, — сказала Оксана. — Долг закрыт полностью. Свидетелей звать не буду. Полсела видело, как он этот долг отдавал. Из проруби, с болота и с крыши.

Мужики загудели. Кто-то хлопнул в ладоши. Дед Аркадий поднял руку.

— Ну, коли так, всё по чести. Михаил свободен. Садись, Михаил, за стол, отметим. И, кстати, карты-то у нас нынче новые, нераспечатанные. Может, отыграешь своё-то?

И протянул ему колоду. В избе стало тихо. Все ждали. Потому что Бондарь есть Бондарь. Раз проиграл, значит, обязан отыграться. Иначе какой же он мужик?

Михаил взял колоду, посмотрел на неё и положил обратно на стол рубашкой вверх.

— Не буду.

— Как это — не будешь? — растерялся Аркадий.

— А так: я, мужики, в карты больше не играю. Мне год назад одна женщина объяснила, в чём моя беда. Я всегда перебираю. У меня девятнадцать на руках, а мне мало, и я тяну ещё. И так во всём было: и в картах, и в жизни, и в разговорах. Вот и дотянулся однажды до того, что себя поставил.

Он обвёл глазами избу.

— А сейчас у меня на руках 21. Свой дом на угоре. Хорошая работа. Парень, который меня четыре дня в лесу ждал и дождался. Больше мне не надо, мне хватит.

Михаил повернулся к Оксане и достал из-за пазухи ружьё в чехле, ту самую двустволку.

— Это Викторово ружьё. Оно три года у меня висело не по праву. А потом год у тебя над печкой. А хозяин у него один — Денис Викторович Кравченко.

Он протянул ружьё Дениске.

— Держи. Стрелять из отцовского ружья начнёшь в четырнадцать лет. А пока чисти и учись собирать. Это твоё, отцовское.

Дениска взял ружьё двумя руками. Оно было почти с него ростом. Мальчишка стоял посреди избы, красный, счастливый, и не мог выговорить ни слова.

А потом Михаил подошёл к Оксане.

— Оксана Петровна. При всём народе спрашиваю, чтобы потом никто ничего не выдумывал. Пойдёшь за меня? Не в мой дом жить зову, а за меня. Дом твой пусть Дениске останется, как отец хотел.

Изба замерла. Оксана посмотрела на него снизу вверх, как тогда в марте на дороге.

— Пойду, — сказала она.

И вот тут Вербогорье прорвало. Орали, хлопали, били в ладоши. Бабка Вера рыдала в платок и всем объясняла, что она первая это поняла ещё в мае. Дед Аркадий полез за самогоном, который прятал от жены три года.

А Михаил наклонился к Оксане и сказал тихо: — Только ты мне одно скажи. Ты тогда, на Покров, знала, что выиграешь?

Оксана улыбнулась.

— Миша, я счетовод. Я всегда считаю, но на последней раздаче я рискнула тянуть ещё одну карту, хотя по всем расчётам не должна была.

Михаил моргнул.

— То есть как?

— А так. Получила 21. Мне просто повезло, Миша. Один раз за всю жизнь по-настоящему повезло.

Михаил долго смотрел на неё, потом захохотал так, что в избе зазвенели стёкла.

Свадьбу сыграли в ноябре, после того как выпал настоящий снег. Скромно, без городского шика. Но всё село гуляло два дня. В новый дом на угоре они перешли перед Новым годом. Печь получилась отличная, с подтопком, как велела Оксана, и окно на полдень тоже прорубили.

Дом Кравченко заколачивать не стали. Его подновили, и в нём поселилась фельдшерица — не та, что из Дубравины, а молодая, по распределению. Мельник выбил для Вербогорья медпункт. После истории с Дениской в район ушло письмо, которое подписали все тридцать шесть дворов, а сам дом остался за Дениской, как и хотел отец.

Летом следующего года у Оксаны и Михаила родилась дочь, назвали Светочкой. Дениска нянчил её так, что мать только руками разводила, и всем во дворе объяснял: — Это моя сестра, поняли, родная.

В четырнадцать лет Денис Кравченко получил отцовское ружьё и на первую же охоту пошёл с Михаилом. Потом выучился на егеря, работал в госпромхозе и всю жизнь, когда его спрашивали, кто его научил читать след, отвечал одинаково: — Отчим. Он мне, считай, отец.

Михаил Бондарь дожил до восьмидесяти одного года. Хвастать он бросил в тот самый год и больше никогда не рассказывал про медведей, которых отгонял голыми руками. Зато каждый Покров, когда собиралась вся семья, он доставал из комода старую колоду карт, ту самую, растрёпанную, с загнутыми уголками, которую выпросил у деда Аркадия на память, раскладывал её на столе и говорил внукам одно и то же: — Запомните главное правило, ребята: не тяните лишнюю карту. Если у вас на руках уже девятнадцать, сидите тихо и скажите спасибо.

А Оксана всегда добавляла из-за его плеча: — Не слушайте деда, один раз в жизни надо потянуть. Просто надо очень точно понимать, когда.