— Лежите спокойно.
— Руки… не такие, чтоб старуху с дороги мыть. А моешь. Не отшатнулся.
Он хотел отвести взгляд, но почему-то не смог. Старуха вдруг сжала его запястье. Силы в пальцах почти не было, однако хватка вышла неожиданно крепкой, настойчивой. Она притянула его ближе.
— Послушай, — прошептала она. — За то, что не побрезговал, скажу тебе. Только запомни сразу. Не переспрашивай потом, поздно будет.
Медсестра застыла у стены, прижимая к груди сложенную простыню.
— Завтра, — старуха с трудом втянула воздух, — не начинай с богатого. Слышишь? Не становись к нему первым. Сперва посмотри к тому, кто сон даёт. В карман ему загляни. Там поймёшь.
— О чём вы? — Коваленко нахмурился. — Какой богатый? Какой карман?
— К тому, кто усыпляет… — выдохнула она. — Загляни…
Её пальцы ослабли. Голова чуть повернулась набок. Аппарат, который сестра успела подключить, вытянул ровную безжизненную линию.
Коваленко ещё несколько секунд стоял с мокрой губкой в руке. С неё падали капли, одна за другой, на кафель. В этой внезапной тишине они звучали слишком громко.
Он опустил губку в таз, поправил старухе волосы у виска, прикрыл простынёй плечи.
— Запишите время смерти, — сказал он. Голос был ровным, почти бесцветным. — И попытайтесь установить, есть ли у неё родные.
Он раскатал рукава, медленно застегнул манжеты, достал из кармана кольцо и надел его обратно. На Нину Павловну, которая так и стояла у стены коридора, он не взглянул.
— Простите, Назар Остапович, — прошептала она, когда он проходил мимо.
Коваленко не остановился.
Операция Владислава Романовича Черненко была назначена на девять утра. Пятьдесят семь лет, крупный застройщик, человек, который владел десятками площадок, фирм и подписей. В больнице он лежал в отдельной палате на верхнем этаже и отдавал распоряжения так, словно палата была его кабинетом, а персонал — нанятыми служащими.
Предстояло шунтирование. Для Коваленко это не было чем-то исключительным: он делал такие операции сотни раз. Сложно, ответственно, но понятно. Черненко сам настоял, чтобы оперировал именно главный врач. Ему нужен был лучший. Надёжный. Человек с именем.
В больницу Коваленко пришёл на рассвете. Ночи он почти не видел: не спал, не читал, не пытался отвлечься. Только сидел дома в темноте, а потом стоял у окна ординаторской и смотрел на пустую парковку, где фонари ещё горели мутными кругами света на мокром асфальте.
Слова старухи возвращались снова и снова.
Он сердился на себя. Списывал всё на горячку умирающей, на случайный бред, на собственную усталость. Врач не должен строить решения на шёпоте незнакомой женщины, которая ушла из жизни через минуту после странного предупреждения. Врач должен доверять фактам, протоколам, людям, с которыми работает не первый год.
Но чем настойчивее он убеждал себя, тем сильнее в нём росло неприятное чувство: тонкая, холодная заноза под кожей.
В операционную он спустился раньше остальных. Там ещё было пусто. Инструменты лежали под стерильными салфетками, лампы не включали на полную мощность, воздух казался особенно холодным. Коваленко прошёл к месту анестезиолога и остановился перед приготовленным набором.
На столике лежали ампулы, шприцы, карточки, всё подписано и разложено по порядку. Сергей Яремчук, анестезиолог, работал с ним двенадцать лет. Безупречный специалист, спокойный, педантичный, даже занудный в своей точности. К таким людям привыкаешь. На них опираешься, не думая, что опора может оказаться пустотой.
«К тому, кто сон даёт…»
Коваленко взял одну ампулу, повернул к свету, прочитал маркировку. Поставил обратно. Взял вторую. Третью. Он сам не понимал, что надеется найти. Почувствовал себя нелепо: взрослый хирург, главный врач, с утра до операции перебирает препараты из-за предсмертного шёпота безымянной старухи.
Он уже собирался отойти.
Но рука почему-то сама подтянула лоток ближе к лампе.
И тогда он заметил отличие. Две ампулы казались такими же, как остальные: то же название, та же аккуратная этикетка, тот же ряд стандартных назначений. Но стекло у них было чуть менее прозрачным, а край наклейки лежал неровно, едва заметно. Коваленко провёл ногтем по бумаге. Этикетка была переклеена. Профессионально, тщательно, но под ней угадывалась тень прежней.
Он поставил лоток на место с такой осторожностью, будто держал в руках не стекло, а готовую взорваться правду.
Дверь за спиной открылась…
