До выходных Олеся жила как на натянутой струне. На работе она делала всё, что требовалось, разговаривала с пациентами, заполняла бумаги, отвечала на вызовы, но мыслями постоянно возвращалась к Тарасу. Ей хотелось немедленно поехать к нему и всё рассказать, но смены тянулись одна за другой, дороги заметало, а усталость вечерами просто валилила с ног.
Когда она наконец появилась во флигеле, Тарас ждал её с таким волнением, будто от её слов зависела вся его дальнейшая жизнь. Он побрился, надел чистую рубашку, на маленьком столе стоял салат, хлеб, чайник и две чашки. Было видно, что он готовился, хотел встретить её достойно, хотя руки у него дрожали.
— Ну? — спросил он, едва она вошла. — Ты была там? Видела его? Лесь, говори уже, я с ума сойду.
Олеся сняла платок, села рядом и взяла его за руку.
— Видела. Назар живёт с бабушкой. С Дариной Петровной. Лариса пропала год назад. Но, похоже, она вовсе не пропала.
И она рассказала всё: как узнала адрес, как Назар открыл дверь, как Дарина Петровна говорила о дочери, как вынесла фотографию. Когда Олеся произнесла, что рядом с Ларисой на снимке был Виктор, Тарас сначала просто смотрел на неё, не понимая.
— Твой бывший муж? — переспросил он. — То есть моя Лариса и твой Виктор…
— Да. Они вместе. У них ребёнок. Я сама видела коляску.
Тарас откинулся на спинку кресла и выругался тихо, без злости даже, скорее от бессилия.
— Бывают же такие узлы. Специально не придумаешь.
Олеся кивнула.
— Назар замечательный. Очень живой, добрый. Глаза твои. Волосы вьются. Он тянется к людям, но чувствуется, что ему не хватает родителей. Бабушка его любит, это видно. Только она старая, больная, еле ходит.
Лицо Тараса исказилось.
— А я? Что я могу? Сижу в этом кресле, как пень. Родной сын растёт без меня, а я даже приехать к нему сам не могу. И нужен ли ему такой отец?
— Нужен, — жёстко сказала Олеся. — Но одной любви мало. Придётся действовать. Я уже разговаривала с юристом. Просто прийти и сказать «отдайте ребёнка» не получится. Нужно доказать отцовство. Нужно найти Ларису. Если она действительно бросила Назара, решать вопрос через суд. И ещё — нужно думать, как говорить с самим мальчиком.
Тарас опустил глаза.
— Ты права. Как всегда. Больно слышать, но права. Я много лет жалел себя. Думал о сыне каждый день, но ничего не делал. Убеждал себя, что беспомощен, что не справлюсь, что меня никто не послушает. А Назар в это время рос и, может, думал, что отец его бросил.
Олеся не стала смягчать.
— Тебе придётся когда-нибудь ответить ему честно. Не всё, конечно, не взрослую грязь, но объяснить, что ты болел, что потерял его, что искал не так, как должен был. Дети чувствуют неправду.
Тарас кивнул. На глазах у него стояли слёзы.
В этот момент в комнату вошёл Яков Демидович. Видимо, он слышал часть разговора, но не вмешивался до последнего.
— О жилье не думайте, — сказал он спокойно. — Если всё сложится, будете жить здесь. Дом крепкий, места хватит. Мне одному давно пусто. Ребёнку тут раздолье: лес рядом, речка, школа в посёлке есть. А ты, Олеся, если захочешь, в медпункте пригодишься. Наш старый фельдшер уже давно еле держится.
Олеся посмотрела на старика с благодарностью.
— Спасибо. Но сначала надо Назара вернуть к отцу хотя бы по закону и по совести.
— Значит, с этого и начнём, — сказал Яков Демидович.
Тарас сжал Олесины пальцы.
— Я не хочу, чтобы ты тащила всё одна.
— И не будешь, — ответила она. — Ты будешь работать. Твои резные вещи нужно показать людям. Их можно продавать через интернет. Сейчас для этого не обязательно ездить на рынок.
Он удивился:
— Думаешь, кому-то нужно?
— Я видела твои ставни, полочки, фигурки. Нужно. Ещё как. Я сфотографирую всё, что есть, помогу выложить. Если мы собираемся бороться за сына, нам понадобятся деньги. На юриста, на экспертизу, на твоё лечение.
Тарас долго смотрел на неё, а потом тихо сказал:
— Ты как будто вернула мне не только надежду. Ты вернула мне меня самого…
