— Она его до конца держала, а я 30 лет на неё валила, чтоб на себя не валить.
Зоя посмотрела на Романа, вышедшего на крыльцо.
— Прости, коли можешь. Бабке твоей на могиле скажу. Надо было раньше.
И пошла. А следом за ней по одному потянулись к калитке другие. Не все, но пятеро из восьми. Один признался, что ни разу не видел Иру без присмотра, другой — что про травы и холодную пристройку повторил с чужих слов. Кто-то лишь постоял, буркнул:
— Да мы чего, за компанию подписывали? Ларка подбила.
Оксана помогла каждому составить короткое уточнение без хитрых слов. Что видел сам, чего не видел, в чём солгал. Стыдно людям было, но стыд, когда сдвинется, идёт уже быстро.
На следующее утро, ещё до рассвета, Зоя и пятеро соседей сели в первый автобус до райцентра. Вернулись после обеда. У каждого на руках была копия принятого заявления с датой и номером. Оксана перебирала эти листы и не верила. Пять из восьми соседей официально отказались от лжи за один день. Не потому, что она каждого переубедила, а потому, что один человек сказал правду вслух, и за ним решились остальные.
Казалось бы, победа. Вечером Оксана собирала бумаги для комиссии: справку Лары, справку о доходе, готовую регистрацию, школьную характеристику, копии пяти уточнений и Зоин отзыв. Баба Надя принесла своё письменное объяснение о болезни Коли и уговорила ещё двух старух, помнивших тот год, сделать то же самое.
А Таисину тетрадь Оксана взяла не как неопровержимое доказательство — одной старой записи для этого мало, — а как свидетельство того, что хозяйка дома сама настаивала на враче. «Горловая у Гончаров, велела в город, не свезли». Почерки ещё можно было объявить поддельными. Живые свидетели подтверждали смысл старой записи.
Она была почти счастлива и потому не сразу заметила, что Роман не разделяет её радости. Это была не прежняя сдержанность. Его давила тяжёлая мысль.
— Ты чего? — спросила она. — Радоваться надо. Половину дела сделали.
— Радуюсь.
Он не поднимал глаз.
— Оксана, ты без меня выстоишь.
— В смысле?
— В прямом.
Он говорил с трудом, словно вынимал каждое слово.
— Регистрация у тебя уже есть. Живите с Иркой сколько понадобится, а замуж не надо. Я тут подумал: ты за меня зачем идёшь? Чтоб Ирку не отняли — не по любви, по нужде. А это как Шульга, сделка. Ты до конца жизни будешь при мне, при ведьмином дворе, при этой славе, которую всё равно не отмоешь. Молодая ещё, найдёшь себе человека без бабкиного клейма.
Он поднял на неё глаза, и в них была не обида — приговор себе, давний, привычный.
— Я один привык. Мне не впервой.
Оксана стояла с Таисиной тетрадью в руках. Она узнала это чувство. Это было то самое, чего она боялась с первого дня. Только пришло оно не с той стороны. Не её выгоняли. Он сам себя выгонял из собственного счастья, потому что 30 лет назад его научили, что он недостоин, чтоб рядом кто-то остался.
— Роман, — начала она, — не надо.
Он взял телогрейку.
— Пойду скотину гляну.
И вышел в темноту, к своим дровам, к привычному одиночеству, в котором ему казалось безопаснее, чем в её руках.
Оксана постояла у окна, глядя, как Роман в свете крыльца колет дрова, которых на две зимы уже наготовлено. Затем накинула шубейку, ту самую, от бабы Нади, и вышла в мороз.
— Дров хватит, — сказала она, подходя. — Ты уж вторую поленницу городишь. Кого ты этими дровами от себя отгородить хочешь?
Он не ответил, поставил чурбак.
— Роман, опусти топор, посмотри на меня.
Он опустил, посмотрел с тем самым приговором в глазах, привычным, как мозоль.
— Я тебе одну вещь скажу, — начала Оксана, и пар шёл у неё изо рта. — Я всю жизнь ухожу первой. Мне «уходи» сказать не успевают. Я уже собранная, в дверях. Свекровь, сестра, хозяева квартир. Я от всех уходила сама, чтоб не дожить до того, как выгонят. Думала, так достоинство берегу. А это не достоинство, это трусость. Уйти легче, чем остаться и рискнуть, что тебя всё равно не захотят…
