Роман перевёл дыхание.
— Зоя-то думала, Таисия сама сидеть напросилась, порчу доводить. О том, что бабка не бросила умирающего ребёнка и до последнего пыталась ему помочь, ей никто за 30 лет не сказал. Все молчали.
— И что? Она заплакала?
— Первый раз, говорит, за 30 лет заплакала.
Роман смотрел в снег.
— Не знаю, Оксана, не знаю, поможет ли, но хоть сказал: «Давно надо было».
Баба Надя тем временем делала своё. Без шума, по-женски, но крепче любого крика. Ходила по дворам, к старухам, к тем, кто помнил тот год. Напоминала:
— А помнишь, Вера, как твоего Таисия после родов выхаживала? А ты, Лид, к ней отчего бегала? Забыла? А корову Шульги клевером перекормили. Все знали, что не в ведьме дело.
Люди слушали, отворачивались, мялись. Стыдно людям было, но стыд неохотно трогается с места. Дело сдвинула не жалость. Дело сдвинула, как это часто бывает, чужая жадность.
За три дня до комиссии Шульга пришёл сам, не таясь, среди белого дня и не с пустыми руками — с бумагами. Застал во дворе обоих.
— Ну что, Роман, додумался?
Он был доволен собой, спокоен.
— Я же говорил, не жизнь тебе тут. Вон уже и дитё чужое из-за тебя отнимают.
Он повернулся к Оксане с притворной участливостью.
— А я вот что придумал, милая, по-соседски. Я с той бабкой, со свекровью твоей, поговорить могу и с подписантами. Народ меня слушает. Скажу — напишут, что погорячились, от прежних слов откажутся. Тогда и в опеке иначе посмотрят.
Он развернул перед Романом лист.
— А ты за это двор мне продай. Вот всё готово. Только подписать. Цену немалую даю, по совести. Ты — деньги в карман, семью — в райцентр, и дитё при матери. Всем хорошо.
Наступила тишина. Оксана смотрела на этот лист, и вдруг всё сошлось. Восемь подписей. «Народ меня слушает». Шульга знал, откуда приехала Оксана. Через Тоню нашёл Елену Васильевну, а той подсказал нужные слова. И пожар, которым он грозил осенью.
— Так это ты подписи собирал, — сказала она. — Ты свекровь через Тоню разыскал. Не Елена Васильевна сама про опеку придумала. Ты подсказал, куда писать и чем пугать. Тебе Иру не жалко, и Романа не жалко. Тебе двор нужен.
Шульга и бровью не повёл.
— Мне двор нужен, — согласился он спокойно. — И что? Земля хорошая, у ручья покос. За неё нынче дают. Не мне, так фирме «Заречной». Они по всей реке скупают под пастбище. Я перекуплю дёшево, продам дорого. Дело житейское.
Он свернул бумагу.
— Только без моего слова тебе, Роман, деревню не переубедить. Хоть тресни. Я тут 30 лет всем нужен, а ты 30 лет ведьмин внук. Кому поверят, как думаешь?
И тут заговорила баба Надя. Она стояла у забора, пришла звать Оксану, да так и осталась слушать.
— А поверят тому, Андрей Фомич, кто не врёт, — сказала она громко, на всю улицу, чтоб из соседних дворов слыхали. — Ты Павловну как обобрал, помнишь? Участок её купил за бесценок, якобы сыну под огород, а сам фирме перепродал в 10 раз дороже. И Ткачей так же. Все видели, все молчали. А ты на Мельниковский двор нацелился? И дитё под это подвёл.
Она повернулась к соседям, что уже подтягивались на голоса.
— Люди, вот кто у нас порчу наводит. Не бабка покойная, что вам детей выхаживала, а этот живьём дворы скупает да семьи по миру пускает.
Собралось человек десять, стояли, слушали. Выражения лиц менялись с трудом, как трогается с места гружёный воз. Шульга понял, что перегнул. Улыбка сошла.
— Языки, — сказал он, — бабьи языки.
И пошёл прочь, но уже не хозяином улицы, а спиной, чувствуя взгляды.
Наутро Оксану ждал неожиданный поворот. Пришла Зоя, постучала в калитку ведьминого двора, куда 30 лет не подходила. Стояла прямая, чёрная, с сухими глазами.
— Возьми, — сказала она и протянула Оксане сложенный лист. — Отзыв на моё заявление. Ночью написала, завтра в опеку отвезу. Прочитай, правильно ли написано. Прежние мои слова — неправда. Таисия Колю не губила.
Голос у неё дрогнул только раз…
