Тошнота поднялась резко, будто кто-то изнутри сжал ей горло ледяной рукой. Анна едва успела распахнуть глаза, как уже сорвала с себя одеяло и, пошатываясь, метнулась в ванную. Дверь захлопнулась за ее спиной в тот самый миг, когда желудок снова болезненно скрутило.
Так начиналось почти каждое утро. Два месяца подряд — одно и то же мучительное пробуждение, один и тот же холодный кафель под коленями, одна и та же слабость после приступа, будто из нее выкачали всю кровь. Анна умылась, долго держала ладони под ледяной струей и только потом подняла глаза на зеркало.
Оттуда на нее смотрела женщина, которую она узнавала все хуже. Бледная кожа, синие тени под глазами, болезненно острые скулы. За несколько недель она потеряла столько веса, что одежда стала висеть на ней свободными складками. Полной Анна никогда не была, но теперь худоба выглядела пугающе. На работе уже начали перешептываться. Она слышала обрывки фраз: «нервы», «истощение», «она совсем себя не бережет».
Дверь тихонько приоткрылась. В щели показалось лицо Максима — встревоженное, невыспавшееся.
— Снова? — спросил он почти шепотом.
Анна кивнула. Говорить не было сил.
Максим вошел, осторожно обнял ее за плечи. От его рубашки пахло привычным одеколоном — терпким, древесным, с легкой цитрусовой горчинкой. Когда-то этот запах успокаивал ее мгновенно. Сегодня он только напомнил, как давно она не чувствовала себя здоровой.
— Может, попробуем еще одного специалиста? — тихо предложил он. — Мама говорила, что знает хорошего врача. Говорит, к нему трудно попасть, но она договорится.
При слове «мама» Анна невольно напряглась. Она попыталась скрыть это движение, но, кажется, Максим все равно заметил. Раиса Петровна была единственной трещиной в их браке, тонкой, но глубокой. Такой, о которую они постоянно резались.
— Максим, я была уже у пяти врачей, — устало произнесла она. — У всех одно и то же: анализы без отклонений, серьезных проблем не видят, возможно, нервное.
— Тогда, может, правда нужен психолог?
Анна отстранилась и посмотрела на мужа. Ей показалось, что в его взгляде мелькнуло сомнение. Совсем краткое, почти неуловимое. Или ей уже начинало мерещиться? Максим любил ее. В этом она всегда была уверена.
— Я не выдумываю болезнь, — сказала она негромко, но жестко.
— Я такого не говорил.
— Но твоя мама, конечно, считает именно так?
Максим нахмурился. Воздух между ними сразу стал тяжелее.
Анна пожалела о резкости почти сразу.
— Прости. Я просто вымоталась. Эта тошнота… она меня добивает.
Он кивнул, но обида в глазах осталась. Максим плохо переносил любые ее слова о матери. Для него Раиса Петровна была человеком почти непогрешимым: сильная, умная, стойкая, все выдержавшая. А Анна была женой, которая почему-то не сумела стать для этой женщины своей.
Собираясь на работу, она машинально коснулась украшения на груди. На тонкой цепочке висел серебристый овальный кулон с выгравированным цветком. Максим подарил его на годовщину свадьбы — как раз два месяца назад.
«Пусть тебе всегда кажется, что я рядом», — сказал он тогда, застегивая цепочку у нее на шее.
С тех пор Анна почти не снимала кулон. Металл приятно холодил кожу. Она провела пальцем по гладкой поверхности и слабо улыбнулась. Что бы ни происходило, у нее был Максим. Человек, который однажды вошел в ее жизнь и сделал ее другой.
На работу Анна, как всегда, ехала подземным поездом. Утренний поток людей нес ее вместе со всеми: запахи кофе, духов, влажных пальто, приглушенный гул голосов, короткие звонки телефонов. Она прислонилась к поручню и прикрыла глаза. Тошнота после приступа немного отпустила, но слабость держалась в теле тяжелой ватой.
— Простите.
Голос прозвучал так близко, что Анна вздрогнула.
Перед ней стоял пожилой мужчина. Высокий, аккуратный, с седой бородой и темными внимательными глазами. Костюм на нем был старомодный, но чистый и добротный. На пальце поблескивало широкое кольцо с тонкой резьбой.
— Мы знакомы? — растерялась Анна…
