Она перевела дух.
— И вот я гляжу на тебя и вижу себя. Ты меня не отталкиваешь.
— Ты сам себя выталкиваешь из своего же дома, из своего же счастья, чтобы успеть раньше, чем я уйду, чтобы не так больно было.
Роман не отвечал, но топор из рук выпустил.
— Ты сказал: «Не по любви иду, по нужде».
Оксана шагнула ближе.
— Так вот, слушай, регистрацию я у тебя взяла, да, по нужде, ради Ирки. И не совестно мне ни капли. А ночью, в мороз, я к твоей поленнице не за регистрацией пришла. За регистрацией в сельскую администрацию ходят, не к мужику в потёмках.
Голос у неё сел.
— Я не знаю, как это назвать. Началось с крыши да с миски супа. А по утрам я просыпаюсь и первым делом думаю, встал ты уже или нет. И Ирка твоё имя во сне говорит. Хочешь, чтобы я сказала: «Люблю, мне 30, я вдова»? Я это слово беречь научилась, но я стою тут на морозе и никуда не ухожу. Первый раз в жизни не ухожу. Тебе этого мало?
Роман не отводил от неё взгляда. Наконец сделал то, чего за всё время ни разу: сам шагнул первым, обнял крепко, неумело, словно хватался за неё, и уткнулся в волосы.
— Я думал, меня уже не за что оставить, — сказал он глухо. — Бабка и та в землю ушла, а тут вы.
— Дурак, — сказала Оксана в его телогрейку. — Большой дурак. Пойдём в дом, замёрзнем оба, и кто тогда Ирку растить будет?
На комиссию Роман поехал с ней, сам сказал:
— Поеду.
Побрился, надел чистое. И когда они втроём — Оксана, Роман, Ира — вошли в казённый кабинет райцентра, это уже была не мать без кола без двора, а семья.
Комиссия смотрела бумаги. Справка от фельдшера: ребёнок здоров, ухожен, привит. Справка о доходе. Оформленная регистрация, постоянное место жительства. Документы Романа на дом и его письменное согласие на проживание Оксаны с дочерью. Школьная характеристика. Ира посещает занятия, учится без троек, одета по сезону. Мать приходит на собрание.
И отдельной стопкой — пять официальных уточнений соседей. Зоин отзыв и письменное объяснение трёх женщин, помнивших болезнь Коли. А поверх всего Оксана положила Таисину тетрадь, открытую на нужной странице.
— Вот с чего началась дурная слава дома, — сказала она. — 30 лет назад. Тут рукой покойной хозяйки записано в тот же день: «Детская хворь. Велела в город к доктору, семья не свезла». Сама по себе тетрадь ничего не доказывает, я понимаю, но живые свидетели подтверждают: Таисия требовала вести Колю к врачу и осталась возле него, когда помощь пришла слишком поздно. А её оболгали, потому что виноватого найти легче, чем принять правду. Ту же слепоту повернули против меня. Восемь объяснений собрал сосед, которому понадобился наш двор для перепродажи. Пятеро уже письменно признали, что повторяли слухи и ничего опасного сами не видели.
Елена Васильевна сидела в углу в чёрном пальто, прямая, сжав губы. За всё время не сказала ни слова. Только когда председатель комиссии, полистав бумаги и выслушав Инну Романовну, объявил, что оснований признавать семью находящейся в социально опасном положении или обращаться в суд с требованием ограничить Оксану в родительских правах нет, свекровь коротко, беззвучно всхлипнула.
Проверку закрывали. Если Елена Васильевна хотела видеться с внучкой, этот вопрос предлагали решать отдельно, не отнимая девочку у матери. В её всхлипе слышалась не злость, а растерянное горе.
Оксана догнала её в коридоре.
— Елена Васильевна!
— Чего тебе? Отбилась и радуйся.
Свекровь не оборачивалась.
— Я не судилась с вами. Я Иру защищала.
Оксана помолчала.
— Я знаю, зачем вам внучка. Миша погиб, а в Ире он. Глаза его. Я это понимаю, честно. Вы не простили мне, что после Мишиной смерти я всё ещё считала тот дом своим. А я вам не простила, как вы нас выставили на четвёртый день. Но Ира, она ваша тоже. Хотите, приезжайте. Летом пусть у вас гостит. Вы же бабушка, я не отниму. Только через опеку больше не надо. Живого человека бумагами не делят.
Елена Васильевна обернулась. Лицо у неё было старое, мокрое, растерянное…
