— Ты серьёзно после всего пустишь?
— Она ваша внучка, — сказала Оксана. — Кровь. Что ж я, зверь?
Свекровь постояла, пожевала губами. Совсем как чужие люди на деревенских порогах, которые хотели вынести краюху, да боялись. После долгой паузы выговорила:
— Миша тебя любил. Я всё злилась. За что, мол, тебе чужой, а мне? А оно вон как.
Она отвернулась, вытерла лицо.
— Приеду по весне, если пустишь.
В январе Оксане назначили наконец социальную пенсию на Иру и перечислили долг за несколько месяцев. Большая часть денег сразу ушла на старые долги, школьную одежду и продукты. Зато отныне у них были не только Романово хозяйство и её заработок в пекарне, но и небольшая постоянная выплата.
Оксана убрала пенсионное удостоверение в ту же папку, с которой столько месяцев ходила по кабинетам, и впервые открыла её без страха.
Расписались они в феврале без гостей и застолья. Свидетелями были баба Надя да, неожиданно, Лара. Заехала по пути, сунула им банку мёда на здоровье молодым и уехала к роженице в соседнее село. Никакого пира, никакого платья. Оксана была в том же, в чём ходила в пекарню.
Через неделю Роман снова повёз её в райцентр, на этот раз в регистрационную службу. Там он подал документы на регистрацию договора дарения половины дома. Оксана спорила до хрипоты, говорила, что пришла не за собственностью, что ей и регистрации довольно, что деревня опять начнёт судачить.
Роман выслушал и положил перед ней ручку.
— Не для комиссии и не для деревни, — сказал он. — Чтобы ты больше никогда не жила в чужом доме на птичьих правах. Семья у нас общая, значит, и крыша общая. Подписывай.
Она подписала. А когда через несколько недель получила документ на свою долю, поняла: дело было не в страхе снова потерять крышу. Роман не только разрешил ей остаться, но и разделил с ней то, что считал единственным своим местом на земле.
А вечером Ира спросила, укладываясь:
— Мам, а теперь дядя Роман нам совсем родной?
— Совсем.
Девочка подумала.
— Значит, я его буду не «дядя», а как-то по-другому звать.
— Как захочешь, солнышко, как сама захочешь.
Ира уснула, не решив, а Оксана лежала рядом с Романом в темноте большого дома, ставшего и её домом по бумаге и по правде. Слушала, как в сенях возится кот, и не могла привыкнуть к странному чувству. Ей некуда было уходить. Больше не требовалось держать наготове собранную сумку.
Чеснок зашёл в апреле зелёными строчками, как Оксана и сажала в прихваченную Морозом землю в день первого снега. Она вышла утром на грядки, увидела эти всходы и постояла, глупо улыбаясь земле.
К концу апреля двор было не узнать. Крышу над домом перекрыли. Роман сам съездил к дочерней фирме, той, что скупала землю, и продал им дальний покос за ручьём. Не через Шульгу, а напрямую, за настоящую цену. Дом с огородом они не продавали.
— Это наше, не продаётся, — сказал Роман как отрезал.
На деньги перекрыл крышу, справил Ире новые ботинки взамен зашитых, кое-что отложил. Шульга, оставшись без своей перепродажи, ходил по другой стороне улицы и в глаза не глядел. Деревня таких вещей не забывает.
Первой пришла баба Надя, открыто, средь бела дня.
— Роман, дай сбору от бессонницы. Я его по записи твоей бабки всю жизнь сама мешала, а нынче нужных трав не насобирала. И к тебе при людях идти стеснялась, дура старая.
— Хватит, старая, стесняться.
Роман отсыпал ей мешочек, денег не взял — какие с бабы Нади деньги. Она принесла назавтра десяток яиц.
Следом пришла, не сразу, помявшись у калитки, Лариса из сельмага. Внук её после недавней простуды плохо ел, вялый ходил.
— Не порчу пришла снимать, — буркнула она, красная от неловкости. — Лара велела, говорит, дитё здорово, а аппетита нет. Попои, мол, травкой, какая аппетит нагоняет. К Мельникам сходи, у них есть безвредное. Вот я и…
Она совсем смешалась.
— Ты, Роман, не серчай, что я тогда в магазине языком молола.
— Раз Лара осмотрела и разрешила, дам шиповника и немного ромашки, — сказал Роман. — Слабый тёплый чай после еды — не лекарство. Если вялость не пройдёт или жар вернётся, сразу к фельдшеру, не тяни. С ребёнком на одну траву надеяться нельзя…
