Заходил и Борис Аркадьевич, тот самый, что осенью одним из первых подписал бумагу против них. Пришёл бочком, кряхтя, держась за висок.
— Голова! — сказал он, не глядя Роману в глаза. — Как погода ломается, раскалывается, спасу нет. Таблетки не берут. Люди говорят, ты…
Но он совсем сконфузился, потоптался.
— Ты зла-то не держи. Я тогда по глупости подписывал. Шульга науськал. Все пошли, и я пошёл. Дурак старый.
— Держать зла себе дороже, — сказал Роман. — Но сначала ступай к Ларе. Пусть давление измерит и решит, от чего болит. Если ничего опасного не найдёт и разрешит, дам мяты с мелиссой из своих запасов. Чай успокоит, но причину головной боли не вылечит. С головой на погоду не шутят.
Аркадьевич ушёл задумчивый, а через неделю принёс банку мёда и сел на завалинку покурить, потолковать про покос да про то, что лето обещают сухое. Словно и не было той бумаги.
Так и мирились в Каменке не торжественными словами, а мёдом да табаком на прежде чужой завалинке.
Так Роман и говорил всем одно: сначала надо понять, нет ли настоящей болезни, и лишь после этого пить безобидный чай от бессонницы или тревоги. С жаром, болью, одышкой, давлением и любым детским недомоганием — к Ларе или в районную больницу, немедля.
Фельдшер это оценила. Осмотрев человека и исключив опасное, она иногда сама разрешала дополнить назначенное лечение мягким травяным чаем.
«Не знахарь вместо медицины, а травник рядом с ней», — посмеивалась Лара.
Таисия бы порадовалась. Она многое понимала, да время было другое. Люди страху верили охотнее, чем ей.
За апрель и начало мая к калитке, которую вся Каменка 30 лет обходила стороной, протопталась тропинка. Не потому, что деревня вдруг всех полюбила. Деревня не меняется так быстро. Кое-кто и до сих пор косился. Но ходить стали за травкой, за советом, а то и без всякого дела присесть на завалинку, поговорить. Оказалось, к живому человеку ходить куда сподручнее, чем ведьму выдумывать.
Зоя Петровна стала приходить по субботам. После осмотра у Лары брала у Романа разрешённый той успокоительный чай, а затем шла на кладбище к двум могилам — к своему Коле и к Таисии, рядышком. Прибиралась на обеих.
Однажды Оксана видела, как старуха стоит между двумя оградками и шепчет несколько слов: «Не то сыну, не то той, кого 30 лет клеймили ведьмой». Мирилась, видно, задним числом, как умела.
Елена Васильевна тоже сдержала обещание. В начале мая приехала с коробкой конфет и старым альбомом, полным Мишиных фотографий. У калитки мялась не меньше любого просителя. Ира сама взяла бабушку за руку и повела в дом, а Оксана поставила чайник.
Простить друг друга за один вечер они не сумели, да и не притворялись, что сумели, но говорили уже без заявлений, комиссий и угроз. Когда свекровь уезжала, Ира пообещала приехать к ней на неделю после окончания школы. Не насовсем, а в гости. Для начала этого было достаточно.
В середине мая приехала Тоня. На этот раз не по тревоге, а навестить без всякого повода. Привезла своих: хмурого Глеба да двоих мальчишек, которым тут же нашлось занятие: гонять по двору кота и штурмовать сеновал.
Тоня ходила от грядки к грядке, дивилась: «Крыша новая, огород поднят. Ира загорелая, шумная, ничуть не та заморённая девочка, что стояла осенью на чужой дороге в подвязанном крест-накрест платке».
— Живёте? — сказала Тоня, и в голосе было не то удивление, не то стыд. — А я-то, дура, всю зиму спать не могла. Думала, как ты там в глуши с чужим мужиком, во дворе, про который такое болтают, дитё под боком. Глебка мне: «Не лезь, у неё своя голова», а совесть грызёт. Не пустила ведь я вас тогда. На четвёртый день выставила, как свекровь твоя.
— Не грызи, — сказала Оксана и сама удивилась, что говорит это легко, без камня внутри. — Пустила бы, я бы у тебя в углу и куковала на птичьих правах. А Ирка рядом с твоими мальчишками вечно чувствовала бы себя лишней, а тут свой дом. Может, оно и к лучшему вышло, что ты меня тогда не приняла. Не пошла бы я на край деревни, не постучала бы в эту калитку…
