Тоня покачала головой, глядя, как Роман во дворе поднимает Иру на плечи, чтоб та дотянулась до скворечника.
— И зла не держишь ни на меня, ни на свекровь, ни на этих, что подписывали?
— Держала, — сказала Оксана. — Долго держала. Со временем поняла: тяжело это таскать. Руки заняты обидой, нечем дом строить. Отпустила.
Уезжая, Тоня пообещала прислать на лето мальчишек. Пусть у вас поживут на воздухе, а не по райцентровскому асфальту. Оксана поверила обещанию. Сестра уже начала возвращаться в её жизнь не по щелчку, а как всё настоящее возвращается: понемногу, с оглядкой, по-живому.
В конце мая произошло то, чего Оксана ждала и боялась спугнуть. Ира прибежала из школы, размахивая тетрадкой.
— Мам, смотри, Марина Фёдоровна велела написать про семью. Я написала. Прочитать?
— Читай.
Ира встала посреди двора торжественно и прочла по слогам, старательно:
— Моя семья. У меня есть мама. Мой папа Миша погиб прошлой весной, и мы остались вдвоём. А теперь Роман тоже стал мне папой. Он умеет колоть дрова так, что полено само разваливается, знает все травы. Но всегда велит сначала идти к врачу. И у нас есть кот Тихон. Он меня выбрал.
Она подняла глаза.
— Я так написала. Можно?
Оксана открыла рот и не нашла, что сказать. Роман стоял у поленницы, замерев с топором в руке. Ира посмотрела на него и вдруг оробела. Лишь сейчас поняла, что сказала вслух то самое слово, которое всё не решалась выбрать.
— Можно, дядя Роман? — несмело спросила она. — Можно я буду звать тебя папой?
Роман поставил топор, подошёл, присел перед девочкой на корточки, чтоб глаза в глаза, и Оксана видела, как у него ходят желваки. Большой мужик, а сдержать не может.
— Можно, — сказал он хрипло. — Зови папой.
И Ира, засияв, кинулась ему на шею, и он поднял её, тощую, лёгкую, ту самую, что стояла когда-то на дороге в чужом платке и молча ждала, дадут им сегодня поесть или нет.
В тот вечер у калитки постучали. Пришла молодая женщина из соседнего села, незнакомая, смущённая. Про Мельников, мол, слышала: от бессонницы помогают, а у неё после родов сон никак не наладится. Оксана вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
— Проходите, — сказала она. — Не стойте у калитки, чего там стоять? Заходите в дом.
Женщина потопталась, так же, как топталась когда-то сама Оксана у чужих порогов, боясь ступить.
— Да я на минутку, я не хотела беспокоить.
— Заходите, заходите, чаю попьём, расскажете всё, как есть. Роман скажет: «Можно ли вам простой чай?» А утром обязательно сходите к Ларе. После родов бессонницу без врача оставлять нельзя.
Оксана придержала калитку открытой, вспомнив, как когда-то Роман оставил для неё открытую дверь.
— У нас двор открытый.
И женщина вошла. А Оксана осталась на секунду в дверях своего дома — ни чужого, ни свекровкиного, ни съёмного, а своего, где над крышей стоял дым, во дворе зеленел её чеснок, на грядке возился муж, а в окне сидела дочь с котом и делала уроки.
Она стояла на пороге, с которого её никто не мог согнать. И впервые за всю свою жизнь ей не хотелось никуда идти. Она была не лишняя, она была дома.98
