Тут стукнула дверь, и вошла старуха, высокая, прямая, в чёрном платке, с лицом строгим и сухим, как у иконы. Баба Надя чуть заметно напряглась.
— Зоя Петровна, проходи. Вот соседку мою угощаю.
Старуха пристально посмотрела на Оксану, не мигая.
— Это которая у Мельника? — спросила она, не здороваясь.
— У него, — спокойно сказала Оксана.
Зоя села к столу, от чая отказалась, руки положила на колени.
— Ты, девка молодая, не знаешь.
Голос у неё был негромкий, без злобы и оттого страшный.
— Я тебе одно скажу, а ты слушай. У Таисии, бабки его, был дар. Был не от Него. Только дар этот чёрный. Она моего Колю уморила, сынка. Ему семь было, как твоей вон.
Она кивнула на дверь, хотя Иры за ней не было.
— Горлышко заболело. Мать к кому побежит? К знахарке. Таисия пришла, травы свои дала, руки над ним держала, шептала. А к утру Коля и задохнулся. В моём доме, а я от горя уже ничего не соображала. Семь лет.
Она не заплакала. Слёзы у неё, видно, кончились давно.
— С тех пор 30 годов прошло, а я как гляну на тот двор, так и вижу. Несёт она свои мешочки, а следом смерть идёт.
В кухне слышалось только потрескивание дров. Баба Надя открыла было рот.
— Зоя, ты ж помнишь, не так всё…
— Так! — отрезала старуха. — Мне ли не помнить?
Она встала тяжело.
— А внук — семя её. И ты, девка, дитё своё в тот дом завела. Ты подумай головой-то.
И ушла, прямая, чёрная. Баба Надя с минуту комкала фартук, не зная, с чего начать.
— Не слушай ты её, — нарушила она паузу. — Горе у бабы. 30 лет горе. Она в него как в колодец глядит и уж ничего другого не видит.
— А что было-то? — после колебания спросила Оксана. — Что не так?
Баба Надя посмотрела на неё, решая, говорить ли. Но с улицы уже донеслось: её звали скотину загонять, и она заторопилась, сунула Оксане узел с шубейкой.
— В другой раз, дочка, долгий это разговор. Ты иди, темнеет.
Оксана шла домой в ранних сумерках. Снег скрипел под ногами, и в руках был тёплый узел, а в груди — холодный. Она не верила в порчу, не верила ни капли. И всё-таки слова старухи засели как заноза. В моём доме. Семь лет.
У её Иры тоже недавно болело горло. Лара тогда сказала, что это простуда, и через два дня всё прошло, но сейчас в памяти осталось только одно: болело.
Она подошла к двору. В большом доме горела лампа, а во дворе, в синих сумерках, Роман колол на утро дрова. Размеренно, спокойно, вес роняя, не силой. Тот самый человек, чьи руки она сегодня держала. Тот самый, чья бабка держала руки над умирающим ребёнком.
Оксана смотрела на него от калитки и с ужасом поймала себя на мысли. А вдруг они правы, хоть в чём-то? Она загнала эту мысль поглубже, но не смогла загнать совсем.
— Замёрзла! — окликнул Роман, увидев её. — Иди в тепло. С чего встала?
— Иду, — сказала Оксана и пошла.
Но узел с чужой шубейкой вдруг показался ей тяжелее, чем был.
Роман почуял перемену раньше, чем она сказала хоть слово. Он был из тех, кого много били, а такие чуют холод кожей. Оксана ничего не говорила, так же готовила, так же управлялась, но стала закрытой. И он это увидел. И, как все битые, истолковал по-своему.
Решил, что она одумалась, что поняла, куда влезла, что скоро уйдёт, как Надя. Он стал ещё более замкнутым. Ботинок Ирин дошил и отдал через порог, не заходя. За стол садился с краю.
А когда Оксана раз потянулась к нему, хотела о чём-то спросить, тронуть за рукав, он отстранился, заранее оберегая себя от удара.
— Ты чего? — спросила она.
— Ничего.
Он надел телогрейку.
— В поле пойду, изгородь досмотрю.
И ушёл в снег, хотя никакой изгороди в декабре не смотрят.
Так они и ходили друг вокруг друга несколько дней. Двое, которым было хорошо, а стало холодно, и ни один не мог сказать, почему. Она — потому что боялась своей заразной мысли. Он — потому что боялся услышать: «Я ухожу»…
