Ира влетела в кухню, забыв закрыть дверь.
— Там кот рыжий. Дядя Роман, это Тихон?
— Тихон. Роман вышел на крыльцо, прищурился на снег.
— Он, паразит. В его голосе прозвучала новая нота, почти нежность.
— Два года где-то шлялся. Я думал, сгинул давно. Кот не дался ни ему, ни Оксане. Шипел, отходил, а к Ире подошёл сам, обнюхал протянутую ладошку, потёрся боком, заурчал так, что слышно было от крыльца. Девочка замерла, боясь спугнуть счастье.
— Он меня выбрал, — прошептала она.
— Дядя Роман, он меня выбрал.
— Ну, раз выбрал, будешь кормить, твой будет. Роман принёс блюдце, налил молока, поставил в снег. Наблюдая, как кот с девочкой знакомится, он признался больше самому себе, чем им: — Он к чужим не идёт, значит, вы не чужие. Снег лёг за ночь, и мир сделался чистым, светлым, непривычно спокойным. Оксана всё-таки посадила чеснок, до настоящих морозов успела. Копала схваченную сверху землю, а Роман, увидев это, принёс лопату получше и стал копать рядом. Работали в две лопаты почти без слов, и такая близость значила больше иного разговора. С первым снегом Роман настоял, чтобы Оксана с Ирой перебрались из летней кухни в большой дом. В пристройке ещё можно было ночевать осенью, но зимой стены быстро выстужались, а печурка к утру остывала. Он отгородил для Иры угол за занавеской, принёс ещё одну кровать и сказал, что ребёнку в холодной кухне делать нечего. Оксана сначала спорила, потом увидела, как дочь греет дыханием озябшие пальцы, и согласилась.
— Ты чего сажаешь-то?
спросил он после паузы.
— До весны ещё дожить надо.
— Доживём.
Оксана воткнула зубчик, прикрыла землёй.
— А весной чеснок зайдёт. Тебе же хорошо, своя приправа.
Он посмотрел на неё сбоку. Она это почувствовала, но головы не подняла.
— Тебе бы всё наперёд, — сказал он. Осторожная, наученная. Стемнело рано. Ира с котом уснули на печи в обнимку. Тихон-таки просочился в дом и лёг к ней под бок, будто всегда тут жил. Оксана мыла посуду. Роман чинил у лампы старый Ирин ботинок. Подошва отходила, а на новые денег пока не было. Обещал в райцентре справить с молока. Руки у него были большие, грубые, а иглу он держал бережно, аккуратно. И Оксана загляделась.
— Скоро опять порвётся, — сказала она, лишь бы нарушить неловкую паузу.
— Да я после крепче зашью.
Она подошла взять ботинок, и рука её легла на его руку случайно. На секунду он не отдёрнул, и она не отдёрнула. Они стояли так, двое взрослых, битых людей, и никто не решался ни отнять руку, ни сделать следующий шаг.
— Оксана, — произнёс он, глядя не на неё, а на её руку.
— Ты не думаешь, что я тебя за это, за крышу? Что я жду чего. Я не… А то я знаю, как оно выглядит. Пригрел бабу с ребёнком, а сам…
Оксана сжала его руку, чтобы он замолчал.
— Я 30 лет живу. Я разберусь, где по-честному, а где нет. С тобой по-честному. Первый раз, кажется, по-честному.
Он перевернул руку ладонью вверх, и её ладонь легла в его. Держал бережно, опасаясь причинить боль даже неловким движением. Решившись, наклонился, осторожно, давая ей время отстраниться, и она не отстранилась. В последнее мгновение Оксана вспомнила Мишу, его руки, привычную улыбку, мартовский гроб и собственное обещание никогда больше никого не подпускать. Сердце болезненно сжалось, но она поняла, что не предаёт погибшего мужа. Прошлое оставалось с ней, а жизнь продолжалась. Поцелуй получился коротким, неумелым, как у людей, которые давно разучились доверять. Роман отстранился первым, испугавшись собственной смелости.
— Извини, — пробормотал он.
— За что?
Оксана улыбнулась. За долгие месяцы она почти забыла, как бывает, когда внутри не страшно, а тепло.
— Дошивай ботинок.
Он дошивал, а сам всё поглядывал на неё, проверяя, не приснилось ли. Несколько дней они жили в этом новом, непривычном тепле. Однажды Оксана пошла к бабе Наде. Та звала на чай и обещала отдать старую шубейку своей внучки, из которой та давно выросла. Вещь была ношеная, но ещё крепкая. У бабы Нади было чисто, жарко натоплено, пахло сушёными яблоками. Пили чай, разговаривали, и Оксана в тот день почувствовала себя желанной гостьей, а не побирушкой…
